ПИЛОТСКОЕ СЧАСТЬЕ

ПИЛОТСКОЕ СЧАСТЬЕ

— Полк сдадите Атлантову.

— А что со мной?

— Пойдете чуть повыше.

— Но меня же не эта высота интересует. Значит, отлетался?..

Вот-вот должна была начаться Новороссийская операция. Поглощенный стремительностью событий, Рудимов не заметил, как вскрылись раны. Сказались частые полеты. О случившейся беде никому не говорил. Скрытно ото всех, в том числе и от врачей (иначе бы ему не видать полетов), менял повязки. Безжалостно жег и без того воспаленные места марганцовкой. По мере возможности избегал лишней ходьбы.

Но летать продолжал. На рассвете одиннадцатого сентября ушел на разведку. С часу на час наши корабли и морская пехота ринутся к новороссийской земле. Авиация должна оказать поддержку.

С небольшой высоты хорошо проглядывались вражеские позиции — ощетинившиеся проволочными заграждениями, утыканные рыжими пятачками огневых точек. У мола, в мокром песке, торчали увязшие с разорванными гусеницами танки, подняв к небу хоботы пушек — следы недавней работы нашей авиации. Вдали, на дне суходола, желтели четко выделявшиеся на зелени травы кусты пожелтевших деревьев. Не трудно было угадать в них маскировку.

Рудимов снизился к сквозь засохшие ветки дубняка увидел зеленоватые консоли самолетных плоскостей.

Возвратившись на аэродром, получил нагоняй от Гарнаева — почему сам полетел на разведку? Смолчал и начал готовить полк к боевому вылету.

День выдался горячий. Степан почти сутки не уходил с командного пункта. Полк летал беспрестанно — одна эскадрилья садилась, другая взлетала. И так до позднего вечера, когда в сумерках трудно уже стало садиться. Летчики, с какой-то особой отчетливостью почувствовав, что немцы бесповоротно теряют господство в воздухе, поднимались в воздух и шли на прикрытие войск, штурмовавших Новороссийск, с чувством, близким к упоению. Да, это было пилотское счастье — наконец побеждать долго не поддававшегося, а теперь обессилевшего противника.

Но настоящее счастье должно иметь продолжение. Где появляется враг — там оно умирает. Где умирает враг — там оно рождается. Как бы в подтверждение этой жизненной логики на командный пункт Рудимову принесли необычную телеграмму: жена родила сына.

Как всегда, по случаю большой победы — полк сбил восемь «фоккеров» и «мессершмиттов» — поздно вечером все эскадрильи собрались в столовой. Старшина Петюренко привез несколько штук купленных в каком-то совхозе поросят. Искусно приготовленные тетей Дусей, они как живые лежали на больших противнях, издавая раздражающе вкусный запах. Налили положенные в таких случаях победные сто граммов. Ростокин заиграл на гитаре. Кто-то затянул грустновато-щемящую мелодию. Из-за стола поднялся Кузьма Шеремет:

— Зачем такая тоскливая? Давайте что-нибудь повеселее. Где Володя Зюзин? Эй, Вовка, — позвал Кузьма сидевшего в уголке сержанта.

Зюзин поднялся и, краснея, стал тереть нос:

— Да у меня ничего нет такого веселого…

— Ну, не комического, конечно, а так, чтоб душу…

Володя посмотрел куда-то поверх голов летчиков и начал глуховато, несмело:

Оно разное, счастье…

Стоять средь полей,

Где душою ты зорче,

Богаче…

Вот растаяли

Крестики журавлей.

Рядом тучи,

Как всадники, скачут.

— Громче, Володя, не слышно, — потребовал Искоркин. Голос Зюзина несколько окреп:

Оно разное, счастье…

Под вечер домой

Воротиться

С работы хорошей,

Спать детей уложить,

Без утайки с женой

Поделиться

Сердечною ношей.

В зорний час

Призадуматься о былом

И мечтой о грядущем

Согреться.

И услышать,

Как песня задела крылом

Задремавшее,

Чуткое сердце.

И, как путник,

Застигнутый бурей врасплох,

Притулиться потом

У оконца.

И глядеть,

Как шагают к тебе за порог

И знакомые,

И незнакомцы.

Дорогие твои —

С, кем ты вместе живешь

Под высоким

И трепетным небом,

С кем ты все побеждал —

И разлуку, и дрожь,

С кем делился

Махоркой и хлебом.

Оно разное, счастье…

Но если его,

Подчиняя копеечной страсти,

Все беречь и беречь

Для себя одного,

То зачем же оно,

Это счастье?..

Зюзину шумно аплодировали, а потом комментировали:

— Тонко подметил, стервец…

А Степана томило предчувствие чего-то нового и тревожного. Ожидания его не обманули.

На второй день прилетел Гарнаев. Рудимов встретил его на аэродроме.

— Ну, как самочувствие? — спросил комдив и показал на протез.

— Не мерзнет и не потеет, — попытался отшутиться Степан.

Генерал сообщил без всяких обиняков:

— Вот что, Степан Осипович, видно, тебе придется принимать дивизию. Хватит горбом брать.

— А с полетами как?

— Видимо, никак. Отлетал ты свое. Как и я. Переводят меня в штаб ВВС.

Полк приказали передать Атлантову. Жаль было Степану расставаться со своим полком. Там прошла его боевая молодость. Столько протопано с ним трудных дорог. Столько связано радостных и печальных, но одинаково дорогих воспоминаний. История полка была частицей его, рудимовской, биографии.

Перед уходом на новую должность Гарнаев пригласил Атлантова и Рудимова.

— Хотел бы я вам, Станислав Александрович, перед заступлением, как говорят моряки, на вахту пару советов дать.

— Слушаю, товарищ генерал, — встал Атлантов.

Тыкая пальцем в грудь вытянувшемуся майору, генерал внушал:

— Во-первых, хочу напомнить, что вам доверяется высокий пост.

— Понимаю.

— Это еще не все. Мне так говорили, и я вам говорю: любите человека. Воюйте за него, в драку лезьте. И уважайте. Только тогда человек увидит в вас человека. Ну вот, кажется, все. Остальное приложится.

Поздно вечером Степан Осипович зашел в кубрик своего бывшего (бывшего — больно от одного слова) полка. Дневальный гаркнул: «Смирно», но подполковник жестом отменил команду и спросил, чем занимаются люди.

— «Травят», товарищ подполковник, перед отбоем.

Чего греха таить, любил Рудимов послушать матросские истории. И сам готов их рассказывать до бесконечности. Но сегодня решил побыть в сторонке, не мешать матросам своим присутствием. Сел у окна на табуретке, расстегнул реглан. Окно дышало освежающей сыростью.

Кубрик сумерничал. Механик, недавно пришедший в полк из авиабазы, слегка заикаясь, с явной провокацией спрашивал своего дружка — малоначитанного моториста Ядрыгина:

— Игорь, а Игорь, читал «Анну К-каренину»?

Тот охотно отвечает:

— А как же… «Я помню чудное мгновенье…»

— Ничего ты не помнишь, — вмешивается Зюзин и неожиданно спрашивает механика: — А вот ты скажи, какие три романа и какого писателя начинаются на «о».

— Удивил чем! — отмахивается тот и переводит разговор: — В-вот, в прошлом г-году у нас в м-мастерских случай п-произошел. Слили они спирт из антиобледенителя. 3-знаете, такой симпатичный бачок лимонного цвета. А перед этим техник предупредил: мол, спирт какой-то новый, запросто можно отравиться. Ну, эти моторяги не лыком шиты. Решили проверить тот спирт. И на ком бы вы д-думали? На Яшке. Была у нас дворняга, большая, в телячий рост, разжирела и давно разучилась лаять. Яшка вначале не понял, чего от него хотят. Пить ему не хотелось, а к-какая-то вонючая жидкость тем более была ему ни к чему. Решили т-трезвенника насильно нап-поить. Один разжал пасть, а другой влил туда полстакана жидкости. Яшка ник-когда не брал в рот хмельного и п-потому сильно возмутился. В сердцах хватил одного моторягу за руку и даже залаял — впервые за три года. Но ему тут же сунули кусок колбасы. Яшка с удовольствием закусил, даже благодарно помахал хвостом. И тут же улегся спать.

Ну, ребята, п-понятное дело, стали т-тормошить пса. Даже уговаривать: вставай, мол, милый, походи. Яшка п-поднялся и вдруг задрал кверху морду и взвыл, как на живодерне. Ну, один моторяга прикидывает: это он-де «ш-шумел камыш» заводит. С в-веселья. Другой сомневается: а м-может, с тоски он? Перед с-смертью. У пса даже глаза прослезились. Но опять не ясно было — то ли от веселья, то ли от тоски. Прошло этак минут пятнадцать после Яшкиной в-выпивки. Ждать больше не было никакого резону. Ежели бы что такое опасное, уже все прояснилось бы. Налили ребята ту жидкость. Но пить никак не решаются. Какое-то п-предчувствие. Решили для профилактики еще малость Яшке налить. После второй рюмки Яшка явно повеселел. То он пытался выводить высокую ноту, то тут же срывался и переходил на бас. Потом гонялся за собственным х-хвостом.

— П-пьем! — провозгласили ребята. А-ахнули почти по стакану. Граненому. Через полчаса вышли из каптерки. Вышли и… остолбенели: у порога лежало бездыханное тело Яшки. Ну, принялись его тормошить, бить по морде, уговаривать: мол, п-пошутил и х-хватит. А Яшка не подавал ни малейших признаков жизни. Ребята, не говоря ни слова, на огромной скорости рванули в санчасть. Влетели и с порога объявили: «Умираем!» Медсестра с трудом выяснила, что и почему. Тут же предложила промывку желудков. Они, конечно, соглашаются: хоть наизнанку выворачивай, только побыстрее. И тут же интересуются: с-скажите, мол, сестрица, а через сколько времени наступает смерть от сильнейших ядов? «Смотря какая смерть, — отвечает сестра. — Ежели клиническая — минут через сорок. Биологическая — позже. Но не намного». У моторяг отнялся язык: после выпивки прошло минут пятьдесят. «Может, мы уже умираем?» — спрашивают. «Да, пульс у вас неважный, — подтверждает сестра. — Давайте выясним сначала, что вы пили?» А они и не могут объяснить толком. Единственное, на дворнягу ссылаются: «Яшка подох…» «Какой Яшка?» — не понимает сестра. «Да п-пес был у нас. Мы вначале ему налили… Потом себе… Потом он умер… А мы сюда…» «Так что же вы молчите? Быстро за мной!» — командует сестра и уводит их за штору.

Час длилось промывание желудков. Более мучительной операции хлопцы не знали.

— Ну, а дальше, дальше? — торопят механики рассказчика.

— Ну, что… П-появились х-хлопцы из-за шторы бледные как смерть. Едва держатся на ногах. Спускаются по лестнице. А у порога стоит… п-пес Яшка. С-смотрит на хлопцев вроде бы с насмешкой. Один, говорят, начал креститься. Д-другой упал замертво.

В кубрике раздается оглушительный взрыв хохота. Рудимов тоже смеется.

— А дальше что? — вновь допытываются механики.

— А что д-дальше — отсидели хлопцы на гауптвахте. Одного, по-моему, к вам списали.

— Фамилия как?

— Галыдербин, что-то в этом роде.

— Галыбердин, — поправил Зюзин. — Так он и у нас отличился. А другой?

— Другой? Тот сам попросился на другую базу. Говорит, не могу переносить насмешки. Перевели…

Кто-то начал другую историю:

— А у нас был случай…

Но тут его перебили:

— Да ты обожди со случаями… Вот Зюзин какую-то новость узнал…

— Только не для болтовни, — сразу насторожил Зюзин.

— А какая тут секретность? Все свои…

— Ну, свои не свои, а достоверно я еще не знаю.

— Ну говори, чего тянешь.

— Батя от нас уходит.

— Обожди, обожди, как уходит?

— А вот так, говорит ему начальство: хватит, отлетался. Будешь дивизией командовать.

— Ну, это не уходит. Тут штаб дивизии рядом.

— А без него будет хуже.

— Почему хуже? Может, и вместо него придет не хуже.

— Он уже пришел. Майор Атлантов.

— Атлантов? Этот даст духу. Держись только…

Все как по команде замолчали.

…Не сразу привык Рудимов к новому назначению. Тянуло в свой полк — бывал там чаще, чем в других, за что получал немалые упреки остальных комполков. Понемногу страсти местничества, как окрестил их Гарнаев, улеглись. Но ненадолго. Как-то утром в штаб дивизии прибежал Зюзин:

— Товарищ подполковник, вам какое-то звание присвоили. Не понял только какое. По радио передавали.

— Не народного ли артиста, — усмехнулся Рудимов и отмахнулся: — Ты напутал что-нибудь, Володя.

Но часу в десятом тот же Вовка принес телеграмму от парашютиста Горлова: «Поздравляю присвоением звания Героя Советского Союза. Поклон от десантников». А на телеграфе в штабе уже лежали поздравления от генерала Гарнаева, командующих ВВС и Черноморским флотом, от старых полковых друзей, разметанных войной по всем фронтам.

Весь день Рудимов провел в родном полку. И, как часто бывает на войне, в приятное, радостное событие грубо и властно ворвалось другое — печальное, непоправимое: с задания не вернулся Кузьма Шеремет. Летчики сидели в столовой, боясь взглянуть друг другу в глаза. За столиком, где Кузьма всегда сидел со своим звеном, один стул сиротливо пустовал. И вдруг с улицы вбежала лайка Нонка — любимица Кузьмы. Месяца три назад он подобрал ее где-то, полузамерзшую, голодную, и с трудом выходил — всегда оставлял ей кусочек сахара или шоколада. Нонка обежала, обнюхала всем ботинки и вдруг вспрыгнула на стул Кузьмы и вопросительно уставилась на Ростокина. Тот не выдержал, вышел на улицу. Там к нему подошел Рудимов. Сели на пенек. Комдив попросил подробно рассказать, как погиб Шеремет.