6

6

За Копорьем, в районе селений Удосолово, Нарядово, Перелесье, Воронкино, мы отыскали своих ополченцев. Люди были измучены тяжелыми, непрерывными боями, устали смертельно. Многих знакомых уже не было: кто ранен, а кто убит. Командует дивизией генерал И. М. Любовцев. У Героя Советского Союза полковника Н. С. Угрюмова, отлично сражавшегося со своим батальоном в зимнюю финскую кампанию, с командованием дивизией, видимо, не получилось.

Генерал-майор Любовцев, уже не молодой, многое повидавший, многое испытавший командир, был хмур.

— Тяжелое положение, товарищи корреспонденты, — сказал он. — Немец непрерывно атакует. Теперь думаем только об одном: не дать ему прорваться к фортам и Кронштадту. Три дивизии с танками и авиацией теснят нас дном и ночью.

Позаписав всяческих историй в полках дивизии, пробираясь от одного к другому по лесным дорогам, посидев со старыми знакомыми в перерывах между атаками, порассказав им о том, как сейчас в Ленинграде, мы отправились к морякам. Нас поразило то, что у немцев авиации будто бы прибавилось. Сбиваем, сбиваем самолеты, а их все больше и больше. Невозможно было показаться на дороге в машине: немедленно появлялись откуда-то «мессершмитты» или даже спускающиеся до бреющего полета «юнкерсы» и поливали машину пулеметным огнем. На земле же вовсю работали немецкие минометы. Не было места — ни в деревнях, ни на дорогах, ни в лесной чаще, — куда бы ни с того, казалось, ни с сего вдруг не залетала парочка-другая мин батальонного или даже полкового калибра. А то, случалось, мины сыпались градом — и с дневного, и с вечернего, и с ночного неба.

Фронт переслоился: наши были в тылу у немцев, немцы — в тылу у наших. Деревни за день по нескольку раз переходили из рук в руки. Настоящие легенды рассказывались в штабах о геройской борьбе 263-го артпульбата в дотах на реке Луге. Немцы обошли линию дотов, но гарнизоны огневых точек не сдавались, вели непрерывный бой с осаждающими. Нам называли имена капитала Голышева и старшего политрука Гуппалова, которые в критическую минуту, видя, что врага им не отбить, взорвали и дот и себя вместе с дотом.

Мы помнили их, и Голышева и Гуппалова, мы встретились с ними однажды, в дни боев под Нарвой и Кингисеппом, когда каким-то тревожным днем заехали в расположение артпульбата. Обыкновенные то были люди, простые и мирные. Но убежденные. Убежденные в правоте своего дела. И вот они — герои. Истинные герои. И снова думаешь о том, что героизм начинается с убежденности, с идей. Кто сумеет воспитать идейность, тот породит и героизм.

Моряков мы нашли в районе Большого Руддилова, недалеко от Котлов. Прежде всего наткнулись в лесу на перевязочный пункт. Лес был полон матросов. На белых марлевых повязках всюду краснела запекшаяся кровь. Под соснами пахло аптекой. Кто лежал на траве, прикрытый бушлатом, кто сидел на сухой, осыпанной хвоинками земле, кто, превозмогая боль, расхаживал меж деревьев. Непрерывно подъезжали машины: подвозили из боя одних, увозили других — дальше в тыл, в сторону фортов и Ораниенбаума.

Увидев, что мы делаем записи в блокнотах (а мы записывали фамилии врачей и сестер, работавших на этом пункте), к нам подошел рослый, плечистый моряк. Бушлат расстегнут, на голове зеленая армейская каска, ленточки бескозырки висят из кармана клешистых брюк. Запыленный, перепачканный в земле.

— Куда записываете? — спросил он басом. — Пишите и меня: Виктор Лысак, краснофлотец.

Мы не сразу поняли, о чем это он.

— Добровольцев, что ли, куда набираете? — пояснил Лысак.

— Какой же из вас доброволец, дорогой товарищ! Вас только что перевязали!

С усмешкой полнейшего пренебрежения он скосил глаза на свою руку в бинтах, скрытую под флотской тельняшкой, через которую проступали алые пятпа свежей крови.

— Мелочь.

— Они все такие, — сказал врач. — Это же моряки. Балтийцы.

Немало и друг мой Михалев и я посмотрели на своем веку кинофильмов, подобных тому, который называется «Мы из Кронштадта», насмотрелись фильмов о днях революции, о годах гражданской войны, прочли десятки отличных книг о наших балтийцах, восхищались теми, кого народ именовал когда-то «красой и гордостью революции», перед кем в панике бегали и белые и интервенты, контрики разных мастей. По книгам, по фильмам мы помним их в пулеметных лентах крест-накрест через грудь, в бушлатах и форменках, из-под которых непременно — полосками — тельняшка; помним с наганами за поясами, с лимонками и бутылками у поясов, с трехлинейками на ремнях за плечами. Моряки, которых ленинградцы встречали в предвоенные мирные годы на невских набережных, на бульваре Профсоюзов, на их эсминцах и крейсерах, бросавших в дни праздников якоря на Неве, были уже иными, чем те, из фильмов и книг, — слишком лощеные, слишком чистенькие, слишком красивые.

И вдруг вот оно все, прежнее, вновь во весь его волнующий рост поднялось из далекого прошлого. И ленты с патронами, и лимонки, простреленные бушлаты, рваные тельняшки… Суровый, грозный, бесстрашный народ. Как б былые времена, сошли они на сушу для борьбы с врагом. Вновь слава летит о них по всему фронту. Балтийцы! Верные защитники Ленинграда. Они презирают боль. Они презирают смерть.

Сколько проклятий обрушили на вас когда-то белые генералы, организаторы контрреволюции, белоэмигранты. И снова вас проклинают — теперь уже немецкие генералы, черные эсэсовцы, коричневые «партайгеноссе» Гитлера.

Может быть, об этом будут со временем рассказывать сказки и будут о том сложены песни — такие волшебные, как о победителях змеев-горынычей. Но сейчас мы то тут, то там запросто выслушиваем один удивительный случай за другим, и рассказывается об этих случаях, будто о чем-то до крайности обыденном, обычном, не из какого ряда вон не выходящем.

Сигнальщик морской службы Федор Ильченко был в бою. Он полз вперед, готовясь бросить гранату. Его ударило в поясницу. Потрогал, что там такое: вся ладонь в горячей крови. Командир приказал Ильченко выбираться из огня. Сигнальщик пополз обратно. В кустах он наткнулся на своих товарищей. Они удивились странному способу передвижения моряка. «Вставай, вставай, чего рака из себя изображаешь! — сказали ему. — Немец уже давно тебя не видит». Хотел было моряк подняться, а не может. «Посмотрите-ка, что у меня там?» — попросил, задирая гимнастерку на спине.

Моряки взглянули: на пояснице рапа, а оттуда, из раскровавленных мышц, выглядывает донце пули. Видать, была шальная, рикошетная, полсилы уже утратившая, и вот увязла в мышцах.

— Слушай, может, ее выдернуть тебе, а? — предложил кто-то.

— Дергайте.

Один из тех, у кого руки были покрепче, ухватил пальцами толстый конец пули и рывком вытащил ее из раны.

— Ну как?

— Да легче вроде. Так и есть — легче.

Ильченко встал и пошел к перевязочному пункту.

Израненные, кое-как, наспех перевязанные на поле боя, молча — а то для лихости даже с шуточками — переносящие боль, эти люди в лесу спокойно, не толпясь и не толкаясь, ожидают очереди к хирургам. Ни один не хочет эвакуироваться в тыл. Без протестов уезжает на санитарных машинах только тот, который уже не стоит на ногах. Ио даже и многие из тех, кого увозят, поскрипывают зубами:

— Мы еще с ним встретимся, с гадом!

Переехав через речку под названием Сума, что бежит поблизости от перевязочного пункта, мы нашли штаб морской бригады, который располагался в старом баракообразном строении на опушке осинового леса. В бараке все по-морскому: «каюты» для командиров, «камбуз», где властвует «кок», «кают-компания» с общим длинным столом, на котором и к завтраку, и к обеду, и к ужину неизменный у моряков клюквенный экстракт. И если в батальонах бригады краснофлотцы все-таки носят армейские гимнастерки и каски, то здесь, в штабе, командиры со своим морским видом расставаться совсем но хотят.

Четко работает связь у моряков, четко отдаются и исполняются приказания. Все как на море, как на корабле.

В морском штабе мы встретили нескольких журналистов, в том числе отличного фотокорреспондента, молодого веселого пария Всеволода — Севу — Тарасевича.

— Ребята! — сказал он радостно. — Зря вы третьего дня не приехали. Вот был бой так бой! Из шести деревень подряд морячки выбрасывали гансов. Шли в такую атаку, с таким матом!.. Немцы драпали до Алексеевки, до Ополья.

Его товарищи нам рассказали, что Сева и сам рвался в эту атаку и, может быть, только взрыв снаряда перед самым носом остановил его. Севу спас трактор, еще с июля оставленный колхозниками в поле. Сева был за трактором: фотографировал атаку. Снаряд ударил перед трактором, разбил всю машину, но Севу только отшвырнуло взрывной волной. Тот, кто видел это, рассказал, что в силу давно выработавшегося профессионального рефлекса — реагировать на всякий интересный сюжет — Сева в этот миг выставил вперед, навстречу взрыву, свой аппарат и щелкнул затвором.

— Проявим, посмотрим, что получится.

В штаб, соскакивая с мотоциклов, заходят связные, командиры, возвращающиеся из подразделений политработники. Наши блокноты и так полны записями, а их все прибывает и прибывает.

— Вот было вчера, — говорит один из командиров. — Убили пулеметчика. Командир отделения, недавний дальномерщик с эсминца, Погорелов, сам лег к «максиму». А немцы идут, идут цепями, в касках, черти. Идут, этак набычившись, совсем будто псы-рыцари на Чудском озере. Только не с мечами, а с автоматами. Строчат впереди себя из всех стволов. Орут при этом во всю глотку. Представляете? А пулеметчики наши молчат. Ждут. Подпускают. С полсотни шагов осталось. Тут только Погорелов нажал на спуск. Как дал очередь, как дал вторую! Потом перешел на непрерывную стрельбу. А это, сами понимаете, для пулемета во как опасно: в кожухе вода выкипит. Ну и верно — «максим» у Погорелова запыхтел что самовар. Тогда кто-то протянул ему свою фляжку: «На, вылей!» Затем потянулись и другие со всех сторон. А солнце палило!.. Жара была — и от него и от боя — адская. Пить хотелось ребятам — жуть!

В политотделе бригады в очередном политдонесении из батальона мы прочли о пулеметчике Соболеве. Группа моряков пошла в ночную разведку. Но столкнулась с немецким отрядом, и разведка переросла в ожесточенный бой. Силы были неравные, моряки стали отходить. Не двинулся с места только пулеметчик Александр Соболев. Со своим пулеметом он прикрывал отход товарищей и бил по врагу до тех пор, пока все они не вышли из-под вражеского огня.

Соболев погиб. Погиб он геройски, как погибали краснофлотцы-балтийцы гражданской войны.

Краснофлотцы всегда отличались своей боевой спайкой и дружбой, чувством локтя, особого, морского товарищества. Сейчас, в дни боев, в дни тяжких испытаний, это чувство стало во много крат сильнее. Огонь закаляет людей. Люди растут, мужают, в них возникают новые качества. К вечеру этого дня нам пришлось встретиться с долговязым рябоватым парнем — связным одного из командиров в батальоне — Кузьмой Дудником. Рассказывают, что до самого последнего времени никто к нему по относился всерьез — настолько парень был смешлив и, как утверждают, безалаберен. Несколько дней назад мнение о нем изменилось.

Отряд моряков более суток вел непрерывный бой. Краснофлотцы безвылазно сидели в окопчиках под огнем противника, сидели не евши, не пивши: ни самим выбраться, ни кухне подъехать. Кок волновался на КП батальона: «Ослабнут с голоду ребята». Тогда вдруг вызвался этот самый трепливый связной Кузьма Дудник: «Товарищ командир, разрешите, я накормлю ребят?» — «Ты? Ну давай, давай, пробуй, если не шутишь!»

Кузьма набил мешок консервами и сухарями и ползком отправился к линии окопчиков. Так, ни много ни мало, он сползал двенадцать раз — и все под ураганным огнем противника. Двенадцать раз в тот день он готов был отдать свою жизнь за товарищей.

— Там такое дело было, — рассказывал Дудник. — Между нашим расположением и теми ребятами, к которым я полз, стоял подбитый немецкий танк. Я залез в него — посмотреть была охота на гансовскую коробку. Гляжу: галеты, консервы. Мать честная! Я их тоже ребятам потащил. Потом, ползая так туда и сюда через кладбище, я нашел нашего раненого летчика. Он на парашюте спустился. Младший лейтенант. Здоровенная рана в бедре. Отнес его к дороге, устроил на попутную машину до перевязочного пункта. А еще штука была, поверите ли? Едут прямо к фронту старик со старухой на подводе, четыре пулемета везут. «Может, — говорят, — нашим солдатикам пригодятся. А то брошенные у нас в деревне валяются». Один из этих пулеметов здорово нам пригодился, когда мы отбивали атаку на противотанковый ров[2].

Пригодились, видимо, и остальные пулеметы. Атак немецких в эти дни было не перечесть.

Где-то в районе Алексеевки, контратакуя вдоль железной дороги, наши стремительно теснили немца. В цепях пехотинцев шли и моряки краснофлотского отряда. Левый их фланг уже охватывал пристанционную деревушку, но тут движение не только замедлилось, а просто остановилось. По нашим цепям бил пулемет противника. Бойцы залегли. Снайперы во все глаза осматривали через свою оптику открытое, кое-где поросшее кустиками поле. Нигде ничего — чисто. Наконец кто-то заметил, что немец сидел в хитроумно накрытом крышкой окопчике. Крышка была из досок, на нее набросаны дерн и сухая трава. Когда немец собирается стрелять, он приподымает крышку, и так открывается щель, достаточная для ствола ручного пулемета. Стоит выстрелить по нему из винтовки, щель закроется, и снова чистое поле.

Никто по знал, как быть. А лежать и раздумывать дольше уже было нельзя: вот-вот накроют массированным минометным огнем, и тогда атаке совсем конец. Поднялся молодой моряк:

— Хватит кланяться этому сукину сыну!

Он скинул гимнастерку и армейскую пилотку, выхватил из кармана родную свою бескозырку с ленточками, на которых золотые якоря, тряхнул на поясе сумкой с гранатами и в одной тельняшке рванулся вперед.

Немец вначале закрылся было крышкой, но, услыхав приближающийся топот, полоснул свинцом навстречу моряку. Моряк упал.

— Пропал парень! — ахнули в цепи.

Но парень пропадать еще не думал. Он пополз вперед, прикрываясь кочками, неровностями почвы. Немец крутил пулемет из стороны в сторону, он что-то чуял, нервничал. И по напрасно: граната моряка срубила ему череп. моряк вскочил на ноги. Но вот тут-то и пришла к нему смерть. Прямо в его обтянутую полосатой тельняшкой моряцкую грудь ударила очередь из автомата: кроме пулеметчика в окопе сидел еще и автоматчик.

Моряк сделал шаг, другой, упал, а все же у него хватило сил последним рывком бросить вторую гранату. Так был заткнут и автомат. Бойцы ударили в атаку.

После боя моряки хоронили товарища. На опушке леса — нам показали эту двухобхватную сосну в изголовье его могилы — они закопали его в желтый сухой песок. На бронзовой коре старой сосны вырезали ножами: «Наш верный кореш». И ниже, под пятиконечной звездой: «Спи, Балтика за тебя отомстит».

Показывал нам эту сосну и рассказывал о подвиге молодого моряка старшина Горановский, типичный балтиец с плаката: в пулеметных лептах, с винтовкой за плечом — «краса и гордость революции».

Сева Тарасевич проинформировал нас точно. За два дня до нашего приезда моряки, действительно предприняв ночную атаку, безостановочно гнали немцев через шесть селений подряд. Душой этого могучего удара был старший лейтенант Степан Боковня.

Со своими героями в тельняшках, с приданными отряду несколькими танками и артиллерийским дивизионом Степан Боковня, в финскую кампанию командовавший ротой моряков-лыжников и награжденный тогда орденом Ленина, хорошо подготовился к этому бою. Сам командир бригады подполковник Лосяков сидел с ним над картой.

Сидим и мы над картой, прослеживая по ней движение отряда Боковни. Начав из района Керстова, Боковня в ночном бою прошел деревню Малли, за ней — Горки, дальше — Заполье, Алексеевский рудник, Алексеевку и ворвался в Ополье. В Ополье! В наше Ополье, где остался домик редакции дивизионной газеты, почтовый двор с брошенными землянками вносовцев, остались старики, старухи и дети — все те, кто не успел уйти перед танками врага.

У моряков были трофеи — несколько артиллерийских орудий, десятки винтовок, автоматов. Немцы бежали перед их штыками в полной панике, ревя в сотни глоток: «Черная смерть!»

В том бою был взят в плен один немецкий унтер. Когда немец узнал, что расстреливать его не собираются, он повеселел и попросил, чтобы ему дали возможность взглянуть на Боковню. «О, у нас так много рассказывают о вашем командире! Битте шён! Покажите, пожалуйста!» Ну что ж, если пожалуйста, то можно: его отвели к Боковне.

— Не обманываете? — сказал немец с обидой, представ перед самым обыкновенным с виду человеком. — Все знают, что Боковня — страшный человек. «Шварцер тодт» — «Черная смерть». А это кто?

Страшны врагу наши моряки-балтийцы. Когда, сбросив бушлаты и каски, надев против всяких правил и грозных приказов свои бескозырки, спрятанные до этого в карманах, устремив вперед жала легендарных штыков, подымаются они в атаку, нервы гитлеровцев сдают. Не жалея патронов, бьют немцы из автоматов, пулеметов, винтовок, кидают мины, но им кажется, что там, перед ними, никто не умирает. В глазах мелькают и мелькают полосатые тельняшки, заглушая все остальные звуки боя, гремит в ушах могучее «ура», и уже видны оголенные руки со вскинутыми для броска гранатами. И немцы бегут.

Сейчас отряд Степана Боковни в бою. Подтянув силы, противник контратакует моряков в районе Ополья и Алексеевки, где моряки закрепились. Слышим удары танковых пушек, слышим удары бомб с «юнкерсов» и неумолчный пулеметный треск с обеих сторон…