9

9

Немцы под Ленинградом остановлены около 25 сентября. На одних участках пораньше, на других днем-двумя позже, а если брать в среднем, то мы так и считаем: 25 сентября. Теперь началось их бешеное наступление на Москву. Из газет видно, какие ожесточенные бои идут сейчас на подступах к столице. Но газет нам, конечно, мало. Мы же отлично знаем, что газеты сообщают о событиях на фронтах выборочно, кое-что, и притом очень важное не договаривая. Те, от кого это зависит, объясняют такое положение тем, что, дескать, не следует сеять панику и уныние ни на фронте, ни в тылу. Может быть, это и верно. Хотя когда в Ленинграде с предельной правдивостью было объявлено в августе: «Над городом Ленина нависла смертельная угроза», — никакой паники не возникло; напротив, новые тысячи людей пошли добровольно на фронт, на заводах и фабриках люди еще напряженнее работают на оборону.

Ежедневно, утром и вечером, читаем сообщения Советского Информбюро, стараемся вычитать, что можно, между строк, на вес золота ценим рассказы тех, кто через линию фронта прилетает в Ленинград с Большой земли, особенно из Москвы. Таких, правда, немного, и верить им трудно, их рассказы столь противоречивы, что о подобных источниках информации у нас говорят: Агентство ОМС», то есть «Один Майор Сказал».

Но тем не менее, сопоставляя слухи, пришедшие по линии «ОМС», с вычитанными между строк в сводках Совинформбюро, мы в какой-то мере представляем себе масштабы развернувшейся битвы за Москву. Может быть, этим объясняются и наши непрерывные наступательные операции на реке Тосне? Стремлением отвлечь немецкие силы из-под Москвы или, во всяком случае, помешать немецкому командованию перебрасывать их туда из-под Ленинграда?

Не хочется верить в рассказы о паническом бегстве из Москвы всяких мелких и средних начальников, происшедшем несколько дней назад, 15–16 октября, о толпах паникеров, катившихся из столицы по шоссе на Горький, о заградительных рабочих отрядах, которые перехватывали драпунов, опрокидывали в канавы их автомобили. Трудно верится, потому что ничего подобного мы не знали у себя в Ленинграде.

В течение такого-то или в течение ночи на такое-то октября, читаем в газетах: «Наши войска вели бои с противником на Можайском, Малоярославецком, Волоколамском направлениях». Враг атакует Москву с запада и северо-запада. О том, что происходит у нас под Ленинградом, в центральных сводках говорится мало, а если и скажут иной раз, то скажут так: «Бои местного значения».

«Боевые эпизоды», которые извлекаются корреспондентами из этих боев местного значения, всем — и читателям и кто о них пишет — изрядно надоели. Мы с Михалевым (Еремин очень болен и теперь уже редко участвует в наших поездках по фронту) решили не тратить подорвавшиеся от голодухи силенки на такую газетную лапшу, а попытаться пообобщенней, покрупнее рассказать о защитниках Ленинграда. Тем более что «Записка» наша, как нам думается, требует подкрепления положительным примером, рассказом о таком соединении, о такой части, где борются с недостатками, о которых мы написали, и где их в упорном труде преодолевают.

На широкой пустынной равнине перед городом, на правом фланге 55-й армии, где проходит линия Витебской железной дороги, возле Пушкина оборону держит одна из стрелковых дивизий, побывавшая во многих боях.

Боевой ее политработник батальонный комиссар А. Е. Гронь горячо одобрил нашу идею собрать полосу о дивизии, в обороне, поскольку мы уже писали о ее действиях в контрнаступательном бою, рассказать ленинградцам о тех, кто защищает их труд, их жизнь, их будущее.

В землянке, врытой в склон оврага недалеко от Кол-пинской дороги, батальонный комиссар Гронь вместе с одним из старших командиров дивизии Королевым рассказывали нам о том, что они хотели бы увидеть в обзорной статье за их подписями. То один из них, то другой отрывались к телефонам, к заходившим в землянку командирам, связным, нарочным. Тогда рассказ вел тот, кого в ту минуту не тревожили. Мы попеременно записывали в блокноты.

— Когда наша дивизия получила приказ остановить наступление врага и прочно занять оборону, — говорит, как бы раздумывая вслух, Гронь, — бойцы и командиры подхватили призыв: «Ни шагу назад! Превратим подступы к Ленинграду в могилу фашистов». И не отступили. Ни на шаг. Враг был остановлен в кровопролитных, жесточайших боях. На Ижоре… — Гронь подымает глаза. — Ижора… Вы приезжали к нам в дивизию. Но забыли те дни?

— Где уж забыть! Помним.

— Мы выполнили тогда главную задачу — остановили немцев.

В разговор вступает Королев. Голос его размерен, хрипловат от простуды.

— Но это еще не все. На Ижоре под шквальным огнем врага мы начали свои оборонительные работы…

Мы слушаем Королева и мысленно представляем себе ту огромную работу, которую дивизия проделала за эти короткие военные месяцы.

Превратить ровное, открытое всем ветрам поле в неприступную, непроходимую преграду для врага — задача не из легких. Научить бойцов окапываться, вгрызаться в землю под вражеским обстрелом, научить их новой тактике боя, изменить всю систему ведения автоматического огня, создать сложнейшие инженерные препятствия…

— Вы говорите, что было мало времени, что было трудно. Не без этого, конечно. Но мы сделали это, потому что хотим не только остановить врага, но и разбить его, победить. — Королев достает папиросу, закуривает.

— На днях в одной корреспонденции я прочитал, что современная война — это война новейшей техники. — Глаза Гроня светятся усмешкой. — Ничего не скажешь, верно: техника — великое дело. Но воюют все-таки люди. А они измотались в боях. Надо было позаботиться об их отдыхе, понастроить надежных блиндажей. Немало пришлось поработать саперам. Зато теперь, сидя в блиндаже с бойцами, можно услышать такую окопную шутку: «Тише, дежурный идет! Проверяет, хорошо ли мы зарылись». «Дежурный» — это немецкий снаряд. Он проверяет прочность наших сооружений.

На сбитом из грубых досок столе лежит записная книжка Гроня — общая ученическая тетрадь в клеенчатом переплете. Гронь подает ее мне.

— Хотите взглянуть? Это не дневник, так — рабочие заметки.

Я листаю книжку и отмечаю: сколько интересных мыслей, наблюдений, находок. Здесь соображения и о новой тактике ведения артиллерийского огня, и о связи и взаимодействии артиллерии с пехотой, и об учебе нового, недавно пришедшего на фронт пополнения… Вот страничка, обведенная красным карандашом. На ней записаны мысли об организации отделений, взводов, рот, о выдвижении отличившихся в боях красноармейцев на должности командиров отделений, о создании специальных групп разведки из лучших, проверенных, инициативных бойцов. И всюду, на всех страничках мысли о необходимости учебы в бою всех: и рядовых бойцов — минометчиков, снайперов, пулеметчиков, разведчиков — и командиров.

А вот заметка о политработниках. Я вчитываюсь в слова: «Политрук воспитывает в бойце ненависть к гитлеровцам, зовет его к мести за все зверства и злодеяния немцев». Следующая фраза подчеркнута: «Политрук говорит бойцам правду, только правду. Не скрывая, говорит о трудностях и лишениях, о кровопролитных боях, которые еще предстоят».

— Ну, вот вам, товарищи корреспонденты, и некоторые итоги. — Королев поднимается, привычным жестом одергивает гимнастерку. Он крепкий, подтянутый. — Судите сами, какая нашими ребятами проделана работа — большая или маленькая: «блицкриг» на нашем участке кончился, началась упорная и длительная война, инициатива теперь полностью в наших руках. Мы не даем спать немцам — тревожим их ночными вылазками. Стоит побыть в окопах одну ночь, чтобы убедиться в этом. Враг нервничает. Немцы понимают — не все же нам сидеть здесь. Да мы этого и не скрываем, придет час — наши цепи пойдут вперед.

Материала для статьи Королева и Гроня в задуманную нами полосу достаточно. Мы радуемся этой статье. Многое в ней совпадает с тем, что уже высказано нами в «Записке» на имя редактора. У Королева с Гронем тоже сказано о необходимости прежде накапливать силы, а не бросаться в бой, когда в ротах всего по 15 человек. Сказано у них и о роли отделений, взводов, о младших командирах, о правде, которую не надо скрывать от людей. Правда сильнее любой самой изощреннейшей лжи.

Итак, основа полосы есть. О чем же еще следует рассказать в ней читателям-ленинградцам? Мы решаем, что нам необходимы младшие командиры, те, кто сейчас организует оборону на своих участках. И саперы. Они обеспечивают инженерное обслуживание позиций.

О младших командирах охотно рассказали их начальники товарищи И. Варфоломеев и А. Карнаух. Мы записали этот объединенный рассказ:

«Когда молодой красноармеец Михаил Воробей пришел в часть, он убедительно просил назначить его в пулеметный расчет.

— Посмотрим, — сказал тогда командир уклончиво.

Через несколько дней началось наступление на город Н. В том бою новичок вел себя бесстрашно. С группой бойцов под шквальным огнем противника он ворвался в немецкий блиндаж, штыком и гранатой уничтожил троих фашистов, все время поддерживая товарищей.

Когда закончился бой и стали подсчитывать трофеи, Воробей положил на откос окопа пулемет, отбитый у врага.

— Вот теперь видно, что пулеметчик из вас получится, — сказал командир обрадованному бойцу.

Сейчас Воробей уже назначен начальником пулеметного расчета. Боец стал командиром. Его расчет является одним из лучших в части».

Из таких примеров, из рассказа о воспитании младших командиров состоит вся статья Варфоломеева и Карнауха. В ней сказано об отличившихся в боях красноармейцах Барышникове, Герасимове, Вокорине, которые стали теперь сержантами.

«Выдвижение наиболее способных, наиболее смелых, решительных и инициативных красноармейцев на должности младших командиров полностью себя оправдало. Сейчас командование части ставит перед собой задачу укрепить каждое отделение, каждый взвод волевым, авторитетным, знающим командиром. Боеспособность части от этого неизмеримо возрастает».

Покончив со второй статьей в нашу полосу, мы призадумались. Обе статьи такие, что их вполне можно печатать в военной газете, — посвящены они вопросам освоения боевого опыта, организации обороны, укрепления боеспособности войск. Второй статьей, в частности, мы еще раз подтверждаем наш тезис, высказанный в «Записке» редактору, о необходимости укрепления отделений и взводов, о подготовке для них инициативных младших командиров. Если, согласно с Уставом ВКП(б), основой нашей партии является первичная партийная организация, то основой Красной Армии надо считать то же самое, первичное — отделение и взвод, которые, когда им хорошо известен «свой маневр», решают судьбы боя. Мы вспоминаем случай в Яблоницах под Веймарном, когда через деревню в беспорядке катились массы отступавших красноармейцев и появившийся там бригадный комиссар Мельников приказал нам остановить бегство. Тогда по только мы, по, думается, и ни один самый что ни на есть геройский генерал не сумел бы сделать ото. А младшие командиры, окажись они там со своими бойцами, непременно справились бы с разбродом. Каждый собрал бы вокруг себя свой десяток бойцов, и это уже была бы не мятущаяся, перепуганная масса, а пусть небольшое, но организованное подразделение. Сколачивай такие ячейки в роты, в батальоны — и готова боевая часть.

Да, сказали мы себе, наша полоса — это скорее для военных, для «настраженских» читателей, а не для тех, кто читает «Ленинградскую правду», не для гражданских. Видимо, без «боевых эпизодов» не обойтись. И мы, побродив по подразделениям дивизии, записали несколько таких историй.

1. Ездовой Лобанов с двумя другими бойцами вез на днях к передовым позициям бревна для строительства блиндажа. Стояла ночь. Но немцы и ночью имеют привычку устраивать внезапные огневые налеты. Стреляют, ничего не видя, почти наугад. А стреляют.

И вот один шальной снаряд разорвался возле повозки с бревнами. Взрывная волна сбросила Лобанова с сиденья и ударила его о дорогу. А замерзшая дорожная глина — что камень.

Очнувшись, ездовой услышал стоны. Оба сопровождавшие его бойца были ранены. Ранило и лошадь.

Откуда ждать помощи ночью, посреди пустынной дороги? Кого звать на выручку? Превозмогая боль, Лобанов вытащил индивидуальные пакеты и, как сумел, перевязал товарищей. К счастью, оба могли двигаться.

Затем он подошел и к лошади. Отыскав в повозке тряпку, перевязал ногу дрожавшему от боли и страха рыжему мерину.

Первый попутный грузовик прихватил в кузов обоих сопровождающих. Лобанов садиться в машину не захотел. Всю ночь ковылял он по дороге в тыл, ведя под уздцы хромавшего коня. А наутро доложил старшине:

— Попал под артогонь. Все уцелевшее имущество эвакуировал.

2. Рота дралась больше суток. Вынося с поля убитых и раненых, санитары не всегда могли забрать их оружие — так силен был огонь врага. Оружие оставалось там, где его выронили ослабевшие руки.

Когда бой утих, командир вызвал двоих красноармейцев — Солодягина и Матвеева.

— Нельзя допустить, чтобы наши винтовки достались немцу.

Солодягин и Матвеев вышли из окопов. Сразу же по ним застучали автоматы. Завыли и мины — немцы стреляют из минометов даже по одиночному человеку, боеприпасов у них, видимо, достаточно, вся Европа работает на их армию.

Бойцы, однако, поползли на поле недавнего боя. Обстрел усилился. Впереди не было ни деревца, ни даже кустика, чтобы укрыться. Поле боя было действительно нолем — ровным нолем пригородного колхоза. Но два человека упорно двигались вперед.

Вся рота не спускала с них глаз. Иногда они надолго замирали, и тогда казалось — это конец. Но лишь стихала стрельба, две серые фигурки снова оживали, продолжая свое дело.

Так без пищи и даже без воды целый день отыскивали и собирали оружие Солодягин и Матвеев. К вечеру они доставили в роту 13 винтовок, 2 пистолета и ручной пулемет.

Записав эту историю в блокноты, мы подумали: а ведь найдутся, чего доброго, сидящие сейчас в далеком зауральском или казахстанском тылу «великие гуманисты», которые, прочитав ее, хмыкнут: «Гм, 13 винтовок, 2 пистолета и ручной пулемет! Ну сколько это может стоить? Несколько сотен рублей? И во имя этих жалких рублей командир отправил на верную смерть двух человек, чьих-то сыновей, которые мечтали быть инженерами или скрипачами и, может быть, уже были отцами семейств! Только случай помог им избежать верной смерти. А корреспонденты «Ленинградской правды» такой-то и такой-то восхищаются — чем? Тем, что людей погнали, как на бойню? Погнал бесчеловечный командир роты, которому его дурацкие винтовки дороже людей».

Объяснить что-либо такому спрятавшемуся от войны «гуманисту» будет трудно. Ему важно одно: что он-то останется живым, а какой ценой, ценой чьей крови будет сохранена, защищена его жизнь — это с легкостью необыкновенной отскочит от его сознания. До него не дойдет, что, не возврати эти винтовки, пистолеты и пулеметы с поля боя, — оставишь не прикрытую огнем брешь и оборонительном кольце Ленинграда; значит, будешь рисковать не двумя, а сотнями, тысячами жизней, если враг через эту брешь прорвется в город. Не две жизни — налево и тринадцать винтовок — направо кидаются тут на чаши весов, а вот так: против двух жизней — сотни, тысячи других, во имя которых вышли под пули и мины красноармейцы Солодягин и Матвеев на открытое поле. Надо уметь различать бесшабашную растрату человеческих жизней и такой необходимый риск, на какой пошли в роте, чтобы вернуть оружие, упавшее из рук раненых, оружие, до крайности необходимое Ленинграду, отрезанному от страны.

Полемизируя с грядущими любителями поахать и поохать, мы продолжали работу над своей полосой. Кто же теперь на очереди? Они. Саперы.

О саперах нам рассказывают младший политрук И. Базаев и лейтенант И. Мазья. Мы записываем:

«Нельзя сказать, чтобы о саперах не вспоминали в печати. Вспоминают. Но, странное дело, о людях этой военной профессии обычно говорят лишь в связи с переправами, мостовыми работами, понтонами. Слов пет, тяжесть и сложность переправ почти целиком ложится на саперов. Но кроме переправ у них множество дел, с виду незаметных, а по значимости, может быть, даже и более важных.

Саперы тоже, как политруки, — люди, идущие впереди. Но в отличие от политруков, которые всегда в первых цепях своих бойцов, саперы подчас идут и впереди самых передовых подразделений; недаром в некоторых иностранных армиях их называют пионерами. Первой на землю, занятую противником, ступает нога сапера.

Блиндажи, долговременные огневые точки, окопы, ходы сообщения — все это создается руками саперов. Создается быстро, под огнем противника, в трудных условиях. Нередко, просыпаясь на рассвете, враг видит, что еще вчера чистое поле покрылось сегодня столбами, опутано колючей проволокой. Это ночью поработали они, саперы. Или, бросаясь в наступление, гитлеровцы взлетают на минных полях. Вчерашняя разведка врагу но помогла: уже после нее саперы успели минировать участок.

Саперы подразделения капитана Долганова славятся в части как люди смелые, решительные, готовые на все. О саперах Зубенко, Сковороде, Кондакове, Чубанове бойцы-пехотинцы с восхищением говорят: «Завороженные они, что ли! Ни снаряд, ни мина их не берут».

Славу ловких подрывников заслужили саперы Брускин, Назаров и Гусев. К деревне М. направлялась колонна неприятельских танков. Когда она вступила на мост, перекинутый через небольшую речушку, раздался взрыв. Головной танк, а с ним и штабная машина с офицерами рухнули в воду. Остальные танки поспешно развернулись и ушли назад. Взрыв был подготовлен Брускиным, Назаровым, Гусевым.

Когда надо, саперы берут винтовки и наравне с бойцами-пехотинцами отстаивают рубежи, часто укреплявшиеся их же собственными руками. Рота саперов лейтенанта Афанасьева была послана на поддержку пехоты с заданием задержать продвижение врага на одном важном рубеже. Условия были тяжелые. Немцы имели там многократное превосходство в людях и вооружении. Но саперы стойко выдерживали огонь, все глубже окапывались и позиций не сдавали. Противник нес большие потери. Смерть командира взвода младшего лейтенанта Агеева не вызвала замешательства: его тотчас заменил помощник Зыков. В этом бою храбро дрались саперы Яри-лов, Матвеев, Куницын и многие другие.

В боевых схватках, в будничных делах люди растут, крепнет их воля, утверждается характер. Многие из бойцов настолько выросли, что подают заявления о приеме в партию и в комсомол.

Много можно порассказать о людях скромной, будничной военной профессии — саперах. Но всего не перескажешь, а хочется только напомнить ленинградцам, что люди эти в едином строю с пехотинцами, танкистами, артиллеристами, летчиками сражаются за город Ленина. Они готовятся к еще более жестоким и беспощадным боям».