15

15

Назавтра, зайдя в продовольственный магазин на улице Лассаля, который напротив входа в Европейскую гостиницу, мы увидели, что со вчерашнего дня нормы продажи хлеба и других продуктов по карточкам, оказывается, ощутимо снизились. В июле, когда только-только ввели эти осточертевшие советским людям карточки, без которых на долю нашего поколения выпали каких-нибудь несколько лет времен нэпа да самые последние годы перед войной, — тогда, в июле, по этим карточкам выдавалось довольно прилично: рабочим — по 800 граммов хлеба в день, служащим — по 600 граммов. Практически такую норму было и не съесть. Мяса рабочим в месяц полагалось по 2 килограмма 200 граммов, служащим — по 1200 граммов. Ты приходил в магазин, подавал свои карточки, из них выстригали талончики — хоть за весь месяц вперед. Будь любезен — «отоваривайся».

Кроме того, без всяких карточек работали коммерческие рестораны и кафе. В столовых тоже карточек не стригли. Всюду было сколько угодно мороженого, пива, пирожков и пончиков. Никакого ограничения в пище люди не ощущали.

И вдруг — 12 сентября — как отрезало: хлеба по 500 рабочим, по 300 служащим. Никаких пирожков, никакого мороженого. Магазины опустели в течение одного дня: все брали на карточки вперед. Зайдя вечером в этот продмаг на улице Лассаля, мы смогли на все дни, оставшиеся в сентябре, приобрести по моей рабочей карточке граммов 800 колбасы.

Один пронырливый малый сказал мне, что во дворе штабного здания на площади Урицкого есть «генеральский» магазин, этакого полузакрытенького типа, и там еще всего до черта. Если я чего хочу, то пусть поспешаю.

Конечно, кое-чего надо было, раз уж мы с фронта отжаты в город. Сахару надо, каких-нибудь консервов. Но в «генеральском» магазине вопреки слуху оказалось только шампанское, хорошее, доброе шампанское — сухое, полусухое, полусладкое; в других магазинах оно уже исчезло. «Берите, молодой человек, — сказала приветливая продавщица. — Завтра и этого не будет. Все, что здесь на полках, это и есть наш запас. На складе уже пусто». — «Ну что ж, дайте пару бутылочек». — «Что вы, пару! Берите больше. Это же сахар, витамины. Еще как поддерживает. Если бы у меня деньги были, каждое утро пила бы по бутылке вместо чаю». — «Ну, пяток дайте». — «Ах, какой вы непрактичный! Машина у вас есть?» — «Есть, за воротами стоит». — «Ну и все! Платите…» Она назвала довольно солидную сумму — хорошо, что такая сумма у меня нашлась, — отняла мой чек и, пока я число уплаченных рублей пытался разделить на цепу одной бутылки, чтобы таким путем определить, обладателем скольких же бутылок я сейчас стану, ловко упаковывала пакеты, а мне оставалось только со страхом смотреть на то, как от ее стараний быстро пустеют магазинные полки.

Все это основательно упакованное в оберточную плотную бумагу хозяйство я привез в редакцию. Пакеты были довольно неопределенной формы, по каждый встречный почему-то догадывался, что в них не что иное, как именно бутылки. А так как я был человеком почти непьющим, о чем в редакции знали, то мои пакеты вызвали немалое удивление и еще большее любопытство. «Зажигательная смесь, зажигательная смесь, — отвечал я на вопросы любопытствующих, подымаясь с бутылками в лифте. — Против танков».

Надо было эту батарею — она, как выяснилось, состояла из тридцати здоровенных бутылей — разместить получше. Из стола, который принадлежал ранее Ване Франтишеву, я стал выгружать бумаги — папки, подшивки. В ящиках обнаружилось шестнадцать не то одинаковых экземпляров, не то различных вариантов рукописи, называвшейся «Большевики». Под названием стояло: «Литературный киносценарий. Авторы В. Соловьев, И. Франтишев». Эти ребята, оказывается, вот что создавали втихомолку.

Вывалил два пуда их бумаг на подоконник, на место сценария принялся рассовывать по ящикам свою «зажигательную смесь». На пятнадцатой или шестнадцатой бутылке вошел все еще не отправившийся служить на флот Володя Соловьев. Он не смог скрыть своего восхищения бутылями и тотчас приступил к дегустации. Затем последовательно к нам присоединялись другие дегустаторы — Коля Внук, Ваня Еремин, Вера Горбылева, Ольга Смирнова… На улицах в крыши грохали снаряды, у нас в потолок бухали пробки. Верно сказала приветливая продавщица из «генеральского» магазина: в этом отличном вине, которое до войны никто из нас почти не брал в рот, были и сахар, и витамины, и еще что-то весьма приятное и полезное. Только отдельные мрачные ортодоксы, излишне верноподданные нашему редактору и всему тому, что он собою олицетворял, заглядывая в дверь, делали постные физиономии: дескать, пьянка в рабочее время, да еще в такое время, когда на стенах зданий в городе расклеены призывы: «Враг у ворот Ленинграда», «Все силы на защиту родного города», «Мужественно выполним свой долг перед Родиной»…

В «рабочее время». А какое время у нас в эти дни нерабочее?

Мы с Михалевым, видимо, не давали покоя нашему редактору, как не давали ему покоя и все те в редакции, у кого было свое мнение, кого он считал излишне самостоятельными. Ему казалось — он в этом просто был убежден, — что такие люди чрезвычайно опасны. Для кого, для чего они опасны, этого он еще не совсем уяснил, но факт фактом: опасны. Таких рассуждающих типов надо всячески сгибать и пригибать и не давать им воображать.

Поэтому Вася Грудинин, глядя наискось в стол, сказал нам:

— Вам надо время от времени разделяться.

— Пожалуйста, Вася, разделяй нас и властвуй.

— Нет, я серьезно. Почему бы тебе — это мне — не съездить на фронт с Внуком и еще с кем-нибудь? У нас есть вторая машина, «эмка». А тебе — это Михалеву — в другое место?

— Можно. Пожалуйста, товарищ начальник.

Мы прекрасно понимали, что такую кнопку нажал редактор. Самому-то Васе — на кой ему леший нас сгибать и пригибать? Он хороший, способный журналист. Умеет интересно, остро, ярко писать на самые трудные — на партийные — темы. У многих других на эти темы получается сухо, неинтересно, что называется, тягомотина. У него — читают, обсуждают, ждут еще. Он немножко излишне дипломатичен, он не бахнет, как иной из нас, «да» или «нет», у него возможно и нечто среднее. Но это может с возрастом и пройти. А недоброжелательство к людям, не желающим петь под чужую дудку, то недоброжелательство, которым страдает редактор, оно не проходит никогда. Напротив, оно с годами развивается. Пока, конечно, жизнь не трахнет недоброжелателя по голове. Тогда, понятно, наступает просветление. Но не всех же она трахает. Иные весь свой век только и заняты тем, чтобы в чем-то да мешать другим.

Куда же мы отправимся? — встал вопрос перед Колей Внуком и мною. По нашим с Михалевым маршрутам? Там все объезжено. На Неву, где 9 сентября немцы в районе Порогов попытались переправиться на правый берег? Туда интересно съездить, это правда. Но куда же еще?..

Решили поехать в Сестрорецк. Говорят, что в тех местах отряд рабочих завода имени Воскова здорово поколотил финнов.

Едем по приморскому шоссе. Новая Деревня, Лахта, Лисий Нос, откуда 22 июня мы в попутном грузовике ринулись на войну. Знакомые дачные места. Они почти не изменились. Люди живут здесь чуть ли не мирной, довоенной жизнью. Правда, в зданиях школ, санаториев, клубов стоят войска, кое-где видны стволы зенитных пушек. А в остальном все так, как было.

Сестрорецк — там уже дело другое. Весь город в следах разрывов спарядов и мин, на улицах колючая проволока, надолбы. В заводском клубе, в некоторых цехах завода мелькают люди с винтовками. Это бойцы того рабочего отряда, в который мы держим путь.

Глядишь на этих людей, и оживают далекие, минувшие времена, те времена, которые нам известны по хорошим, волнующим ленфильмовским картинам, — времена революции, борьбы за красный Питер, за Советскую власть. Вот они, рабочие в пиджаках, кепочках, опоясанные ремнями, пулеметными лентами, с трехлинейками — недавней продукцией завода. И молоденькие парнишки тут, и зрелые мастера-умельцы, и сивоусые деды.

Это одна часть отряда. Другая находится в окопах за городом, в районе кладбища, там, где совсем уже рядом река Сестра. Мы идем туда, идем ельником, вязнем в сыпучем песке дюн. Сестрорецк, его дюны, пляжи, сосны — чудесные приморские места. Здесь был замечательный, известный всей стране курорт. Опытные врачи хорошо лечили, люди здесь отлично отдыхали, набирались сил. Веселое было место, привлекательное для ленинградцев. По воскресеньям Сестрорецк и его окрестности переполнялись приезжими из города.

Сколько прекрасного осталось позади. В какие-то далекие дали оно отброшено сегодня войной…

В окопе рядом сидят два пожилых рабочих: один возле ротного миномета, другой держит в руках винтовку. Первый — это Александр Львов, второй — Иван Яковлев. Кто же они такие? В 1915 году оба были молодыми рабочими парнями. Встретились тогда на призывном пункте, сдружились да так вместе и отправились на фронт.

Прошли годы. И вот снова старые друзья в окопах. Но уже не на полях далекой Белоруссии или еще более далекой Польши, а совсем рядом от своих жилищ, от родного завода. Они уже не те озорники и задиры, а степенные, тронутые сединой, искусные лекальщики — токарь и слесарь восьмого, наивысшего разряда. За их спинами — родная слободка, выросшая в хороший город Сестрорецк, их завод, на который они пришли более четверти века назад. Война на этот раз подобралась к самым их домам — никуда ехать не падо. Снаряды падают в садах, что вокруг бревенчатых, обшитых тесом домиков, разбивают крыши, крошат тротуары, каждая выбоина в которых давно ощупана крепкими, уверенно ступающими ногами в грубых рабочих башмаках.

Вместе с этими двумя друзьями из шестого цеха сидит в окопах их одногодок, такой же старый мастер лекального дела, слесарь Михаил Филиппов. Здесь же и молодые ребята — Алексей Пожарков, Евгений Прусаков и еще десятки, десятки других.

Крепкий, боевой отряд выставил завод имени Воскова на передовую. Наступавшие вдоль залива финны, захватив Териоки, Келломяки, Оллилу, Райяйоки, вырвались к Сестре-реке и с ходу хотели овладеть Сестрорецком. Наши регулярные войска отходили по другим дорогам, а здесь… здесь, как думалось финнам, уже никого и нет. Захватят Сестрорецк, а дальше — вот он и Пьеттари — Петербург — Ленинград, один из богатейших городов мира.

Но в тихих, мирных приморских селениях, в белых береговых песках вдруг застучали навстречу им пулеметы и винтовки. Финны наткнулись на силу, которая заставила их повернуть назад.

Как сейчас оценивают кадровые военные, опасность на этом участке фронта была грозная. Финские войска двигались к Сестрорецку двумя колоннами. Они подготовили внезапный и быстрый удар.

Узнав об этом, партийная организация города подняла на ноги все силы, в бой был брошен еще в июле сформированный рабочий отряд восковцев.

Первый натиск врага принял на себя взвод механика Анатолия Осовского. На взвод прямо по дороге шли танки. Как то ни печально, были эти танки нашими, советскими, по за ними, захваченными где-нибудь в районе Выборга, шла финская пехота. Приказав взводу залечь вдоль дороги в канавах, Осовский с несколькими бойцами пополз вперед. На дороге, поврежденной недавней штурмовкой с воздуха, стоял трактор. Он годился бы для укрытия, но финны, конечно же, обстреляют его на всякий случай, чтобы обезопасить себе путь. Для засады лучше было избрать глубокую ложбинку, поросшую ракитником.

Бойцы в пиджаках и их отважный командир лежат с противотанковыми гранатами в руках в этой ложбине. Лежат, все ближе подпуская бронированного врага. И только когда до головного танка финнов осталось метров двенадцать — пятнадцать, Осовский метнул свою гранату под его гусеницы. Одновременно бросили гранаты недавний телеграфист Большаков и подсобный рабочий Севрин.

Взрывы были сильные. Вслед за ними лязгнула крышка люка, и два финна поспешно выскочили из остановившегося танка. Одного из них сразил винтовочной пулей помощник командира взвода Владимир Эйхин. Второй удрал.

Новую гранату Осовский исхитрился запустить в самый люк танка. Там грохнуло, и изо всех щелей машины повалил дым. Остальпые члены экипажа так и остались навсегда в этом стальном гробу, на их горе захваченном финской армией в качестве трофея у нас.

Два других тапка, видя такое дело, постреляли с места из пушек вдоль дороги, разгромили подбитый трактор и повернули назад.

Основные силы отряда восковцев тем временем занимали линию обороны на этих вот песчаных высотках перед Сестрорецком, в соснячке. Началось окапывание, оборудование позиций. Финны несколько раз бросались в атаку, но каждая попытка отбивалась с большими для них потерями.

И вот сейчас, один за другим, идут трудные дни обороны города. Финны обстреливают окопавшихся бойцов минами и снарядами, засылают к самым окопам своих «кукушек», что ни день, то снова предпринимают отчаянные атаки. Но рабочий класс — это рабочий класс. Он умеет стоять плечом к плечу. Железная товарищеская спайка дополняется в отряде воинским умением: каждый день проходят боевые учения, рабочие овладевают солдатским мастерством. Они учатся маскировке, тому, как надо ориентироваться на местности, правильно окапываться. Лесники Дедулов и Ермаченко, недавние хозяева прибрежных сосен, первое время совсем не окапывались, верили в силу с детства знакомого им леса: дерево-де, оно не выдаст. Но, попав несколько раз под мины, оба отлично сооружают теперь стрелковые окопы в полный рост.

Минометчикам пришлось учиться прямо в бою, на огневых позициях. Так на поле боя учился минометному делу и наш знакомый — старый токарь Александр Львов. А его друг Иван Яковлев пристреливался по «кукушкам», выводя их из строя одну за другой.

Все последние дни финны усиленно били по высоткам из минометов. Командир отряда Тихон Побивайло и комиссар Николай Дружинин решили разведать, где же находятся эти вредящие вражеские батареи. Несколько ночей подряд командир разведки младший сержант милиции Богданов ходил со своими бойцами в расположение белофиннов, благо места вокруг каждому из них — во как! — знакомы: и рыбу на реке ловили и за грибами, ягодами хаживали. Каждый раз с бойцами отправлялись две смелые разведчицы — Зоя и Шура Ивановы. Мне невольно вспомнилась ополченка Клава Бадаева, которая тоже ходила под Ивановским в отчаянные разведки. В недавнем прошлом эти девушки — Зоя и Шура — работали бухгалтерами в торговой конторе, крутили ручки трескучих арифмометров, а сейчас они пулеметчицы, их оружие — трескучий ручной пулемет.

Разведка в конце концов установила расположение финских огневых средств. Стала известна и вся система оборонительных сооружений противника. Вышестоящий штаб принял решение — отбросить врага, вышибить его с участка, языкообразным клином врезавшегося в лощину перед городом.

Дня три назад ранним утром начался бой. Все минометы отряда били но врагу. Миномет Александра Львова с первого же удачного выстрела вызвал пожар горючего у финнов. Над лесом, где был враг, повалил черный дым.

Отряд приготовился к броску. Командир с грозной фамилией Побивайло и комиссар Дружинин развернули людей в цепь и, стреляя из пистолетов, с криком «ура» рванулись вперед. Рабочий класс ударил вслед за ними. «Ура» покатилось по всему лесу; сверкали штыки, летели гранаты.

Финны, хотя они, как мы знаем, солдаты хорошие, стойкие, повыскакивали из окопов и стали отступать. На чужой-то земле, которую финские правители хотели заграбастать с ходу, воевать не так уж уютно. В лесу остались брошенные микрофоны и рупоры, с помощью которых враг создавал устрашающие шумы, грохоты и трески, брошенное оружие, даже одежда и обувь — так внезапен был удар восковцев. Был захвачен в плен офицер, расстрелявший все патроны своего автомата.

Языкообразный клин в лесистой лощине очищен от врага. Задача, на которую в штабе планировали два часа, выполнена за 40 минут. Финнов отбросили на полтора километра.

Об этом бое рассказывают охотно и увлеченно. Рассказывают о медицинской сестре Марин Гультяевой, которая под непрерывным огнем минометов, автоматов и артиллерии ползала по полю боя и оказывала помощь раненым. Ее самое ранило в ногу, но Гультяева продолжала свою работу. В тот день она перевязала рапы двадцати бойцам. Вместе с нею работала и санитарка Ольга Мельникова, перевязавшая на поле боя девятерых бойцов.

Бойцы рабочего отряда лежат сегодня в окопах почти у порога своего родного завода. Мы в редакции тоже не впервые задумываемся о том, как бы получше встретить врага огнем на нашем родном редакционном пороге. Так, видимо, обстоит дело во всем Ленинграде. Рассказывают, что Изя Анцелович, тот самый, что гарцевал возле Федоровой на белом коне, не только составил список отряда ЛенТАСС, но даже выработал устав этого отряда, партизанскую клятву, памятку бойца. Острословы утверждают, будто бы в ЛенТАСС два дня не выходил бюллетень только потому, что печатались уставы и памятки, разработанные Анцеловпчем.

Это не шутка о родных порогах. Восковцы уже бьются с врагом у своего порога.

Лежат в окопе, готовясь к отражению новых вражеских атак или к атаке на врага, испытанные, неразлучные на поле брани друзья Александр Львов и Иван Яковлев, лежат молодые воины — мастера своего дела, командиры отделений Борис Никифоров и Николай Мурыгин.

Когда будет создаваться история завода имени Воскова, авторы ее назовут не только имена героев трудовых заводских будней, но и имена тех, кто защищает завод в эти военные дни. Они напишут и о пулеметчике Марке Михееве, который уничтожил группу белофиннов, опасно заходившую во фланг одной из наступавших рот, и о командире взвода Васюкове, который в атаке не потерял ни одного человека, напишут о многих — о десятках и сотнях.

А пока никто ничего не пишет. Пока только сражаются, стоят насмерть.