9

9

Мы попытались пробиться на левый фланг Волховского фронта, по направлению к Новгороду. В Будогощи, где расположены разные штабы, нам сказали, что под Новгород возможен такой путь: поездом до станции Неболчи, от Неболчей лесной дорогой до Малой Вишеры, которая на железнодорожной магистрали Ленинград — Москва, а за Вишерой лежат проезжие фронтовые дороги к озеру Ильмень. Нам, правда, хотелось еще посмотреть и Калинин, отбитый недавно у немцев. Но первым делом мы все же решили добраться до Неболчей.

Когда темный, переполненный людьми поезд из трех или четырех старомодных вагончиков дотащил нас среди ночи до этой станции, над заснеженной землей стояло звездное небо и крепко, до хруста в телеграфных столбах и дощатых заборах, морозило. Несколько пассажиров, сошедших вместе с нами, мгновенно разбежались по известным им тропинкам, протоптанным в глубоком снегу; расспросить о дороге на Вишеру было уже не у кого. Ночь, как говорится, тиха, пустыня внемлет богу.

Долго путались по затемненному, беспорядочно разбросанному поселку, ища просвета в окнах, зябли, по не теряли надежды на лучшее. В одном большом хмуром доме дверь оказалась незапертой. Мы вошли в просторный вестибюль и осветили его спичками. Из вестибюля куда-то вели другие двери. Одна из них тоже оказалась незапертой. Вошли, нашарили на степе выключатель. Зажглась лампа, и перед нами предстал большой «типовой» учрежденческий кабинет. Тут было все, что в таких кабинетах бывает: длинный стол для заседаний, клеенчатый диван, этажерки с томами классиков марксизма-ленинизма, красные дорожки на полу, по стенам должные портреты, в углу круглая железная печка. Печка была горячая, и мы поспешили прислониться к ней спинами. За печкой обнаружились самовар и ведро. Если бы знать, куда тут ходят за водой, можно бы вскипятить чаю, и тогда наша судьба на ближайшие пять-шесть часов была бы вполне ясной. Мы начали обживаться в неведомо чьем помещении.

Ио очень скоро к нам вбежал запыхавшийся, перепуганный человек в полушубке и с дробовиком в руках и истошно заорал: как, мол, мы сюда попали, это же райком комсомола, а он военизированная охрана данного объекта, только вот отлучился на минутку, и — поди же! — такое неслыханное происшествие.

Мы попытались уговорить его принести воды для самовара, но он был непреклонен, вызвал по телефону подкрепление в лице самого секретаря райкома комсомола. Тот помог нам связаться с военным комендантом, и часа в два или три ночи нас отвели «на постой», в избу, в которой ночевали те военные, путь которых лежал через Неболчи. В избе были две комнаты, отделенные одна от другой дощатой перегородкой, и еще был закуток за печью, задернутый тряпичной занавесью. В первой комнате на стене висела керосиновая лампа с привернутым фитилем, и при ее еле дышащем свете мы разглядели, что пол вокруг нас так плотно занят спящими в шинелях и полушубках, что никто лишний среди них уже не уместится. Осторожно просовывая носки сапог между спящими, кое-как добрались до второй комнаты. Там, под окном, возле комода, оказалось немножко места, и то лишь потому, что на это место так дуло от окна, что уже намело косячок белой снежной пыли. Выбора не было, мы смахнули эту пыль, ослабили ремни на шинелях и улеглись, накинув на себя плащ-палатку. Сон пришел мгновенно. Но так же мгновенно и распался от странных звуков: будто бы кто-то где-то, совсем рядом, бренчал на балалайке. И верно, за тряпичной занавесью сидела на табурете девчонка лет семнадцати и при свете фитиля, плававшего в плошке с маслом, уставясь в одну точку, без всякого выражения в глазах, тренькала одну и ту же мелодию: «Цыпленок жареный, цыпленок пареный пошел по Невскому гулять. Его поймали, арестовали, велели паспорт показать». Наступала короткая пауза, и снова: «Цыпленок жареный, цыпленок пареный…» Из груды тряпья позади этой девчонки время от времени появлялось полуголое существо в распашонке, маленькое, слабенькое, видимо только что начавшее ходить, и, повторяя торопливо-испуганное «пукакать», при этом падая, шлепаясь, опрокидываясь, переползало через спящих к двери и там с треском делало то, о чем так во всеуслышание объявляло. Потом несчастное существо возвращалось на место, чтобы через какой-нибудь десяток минут повторить все сначала. А старшая девчонка все бренчала и бренчала вполструны, вползвука.

Выяснилось, что это сестры: одна не так чтобы очень большая, а другая и вовсе маленькая. Отец их на фронте, известий от него нет. Мать умерла недавно от болезни, названия которой дочка не запомнила. Комендатура снимает эту избу под ночлег военным, платит сколько-то, чтобы девочкам было на что жить. Маленькая исходит отчаянным поносом, потому что каждый ночлежник, жалеючи, кормит се всем тем, что найдется у него в карманах или в мешке; а у старшей от непосильных тягот жизни тихо помутился разум.

Видя, что мы не спим, раздумываем, рядом с нами поднялся сонный боец, свернул цигарку, пустил клуб махорочного дыма.

— Может, и моя семья так же мается, — сказал. — Я сам-то с-под Луги. Немец там свои порядки наводит. Ладно, если еще живы. Санаторий «Красный вал» знаете, за совхозом Дзержинского? Хороший санатории. Ну, так наша деревня супротив санатория, на том берегу озера. «Наволок» называется. Яблочная деревня, богатая. И тоже вот дочки — одной пятнадцать лет, другой три годика.

Он лег и долго перекладывался с боку на бок, не находя подходящего места усталому телу, а когда заснул, то стонал и вскрикивал.

Дорогу на Вишеру нам толком никто показать не смог; утверждали, что путь через лес заброшен из-за снегопадов и самое верное, если мы хотим попасть на левый фланг фронта, — двинуться на Боровичи.

Так и решили: двинуться на Боровичи через Хвойную.

Боровичи — хороший российский городок; несмотря на войну, он не утратил своих добрых качеств.

После всех странствий, после спанья на полу то в красноармейской прачечной, то в разоренных колхозных домах, то в какой-нибудь комендантской избе, нам показалось тут, что мы угодили прямо в сказку: нас поселили в благоустроенной гостинице.

За полгода фронтовых и блокадных условий многое забылось. Забылись такие вот не тронутые огнем города, гостиницы с чистыми постелями, разметенные от снега улицы, дни без грохота снарядов и ночи без воздушных тревог.

В гостиничном коридоре я встретил Антропова из Гдова. Я его часто видел в Гдове, когда был там собкором, а он работал заместителем директора МТС. Мы вместе знаем Житенева, знаем многих других районных работников. Обрадованные встречен, сидим в моем номере, вспоминаем прошлое: какой это был знаменитый район — Гдовский, какие имел он светлые перспективы. Заговариваем в конце концов и о том, что происходит в тех местах сейчас. Рассказывает Антропов. Я молчу, слушаю..

— Получилось не совсем ладно, — говорит оп. — Мы не собирались сидеть сложа руки в ожидании немцев. Наш актив деятельно готовился к подпольной, партизанской борьбе с оккупантами. Мы заранее распределили обязанности. Кошелев, например… помните, заведующий военным отделом райкома?.. Он командир отряда. Я, поскольку имел опыт хозяйственной работы, — старшина. У всех других тоже свои дела были. Народ боевой. Вы же знаете наших товарищей. Редактора районной газеты Сажина, помощника прокурора Ополченного, судью Рысева, начальника отделения Ленкино Горбунова, инструктора райкома Калинина, Литвинова из Союзплодоовощи, предисполкома Гаврилова… Вначале у нас был потребительный батальон. На нашей территории располагалась Восемнадцатая дивизия Красной Армии. Все бы хорошо, но вот что неладно. Немцев мы ждали от Пскова, а они рванули на Гдов со стороны Черневского сельсовета, со стороны Ляд. Обошли лесами. Неожиданность получилась, смяли они нас прямо с ходу. Народ рассеялся по лесам кто куда. А два взвода отошли в полном порядке. Осмотрелись в лесу, глядим: сорок шесть человек. Из этого и сколотился наш Гдовский партизанский отряд. Базу оборудовали в самой глухомани, на границе с Лядским районом. Помните, какие там дебри? Ну, а действовали главным образом у себя, на Гдовщине. Заскакивали, правда, и в соседние районы: в Осьминский, Полновский. Начинать было очень непросто. Ничего-то мы не умели. Все для нас повое. Да и немцы не дремлют. Мы одно думаем, а они другое, свое. Вот, к примеру, наша первая операция. Из засады в Лядском районе мы разбили гранатами немецкий грузовик с солдатней. Немцы в ответ переарестовали всех мужчин соседней деревни, начали их пытать: укажите партизан. Или другой случай. Сидели возле Черневского шоссе. Видим, идет танк. Один почему-то. У нас были подготовлены на такой случай связки гранат, бутылки с зажигательной смесью. Подпустили мы его, ударили. Загорелся. Стоит и горит. Радуемся. Но тут подошли другие танки и такого огня дали в нашу сторону, что еле ноги удалось унести. Да еще и самолет появился, принялся прочесывать лес. Трудно, очень трудно было поначалу. На каждый наш удар немцы отвечали тройным, десятерным ударом. Не скажу, чтобы мы трусили перед ними, но все-таки как-то робели. Позже освоились, привыкли. Был случаи. Наши лазутчики сообщили, что со стороны Добручей через Плюссу переправился немецкий карательный отряд, ищут партизан. Сообщили соседнему отряду, собрались вместе — всего человек семьдесят. Двинулись навстречу немцам. Глядим, боя не принимают. Повернули, голубчики, да и назад за Плюссу умотали. Силы, значит, боятся. Стали мы тогда активность проявлять. Не спасаться от врага, не отбиваться от него, а самим искать встречи с ним. Есть хороший способ вызвать противника на стычку: оборвать связь, непременно явятся для ремонта. Тут-то их и щелкай по штуке. Мы нащупали линию от Добручей на Рудшо и через Осьмино на Лугу. Это у них одна из главных фронтовых линий. И стали действовать вдоль нее. Такой способ у нас назывался «Вызвать фрицев по телефону». Порвали вечерком их провода, «вызвали», значит. Но немцы ночью носа в лес не кажут. Мы знали это, дождались рассвета, а в шесть утра засели в засаду. В полдень к месту обрыва явилось целых семь человек. Двое с пулеметами, пятеро с автоматами. Мы уже руки потирали от удовольствия. Но кто-то из наших поспешил, занервничал, лязгнул затвором. Немцы сразу же залегли и давай палить вкруговую. Мы тоже открыли огонь. Целый час этак перестреливались. Патронов жалко стало. Накопились в кустарнике да и ударили в атаку. Удачно получилось. Прикончили всех семерых. С нашей стороны потерь не было. Принесли хорошие трофеи. А вот был еще случай. В колхоз «День кооперации» Подборовского сельсовета прикатило около десятка автомашин с немцами. За коровами приехали. С этой шатией прибыл и один очень известный в мире немецких интендантов хозяйственный генерал., Послали мы туда разведку: что, мол, и как. А сами в засаде, в лесу. Не успели разведчики вернуться — заготовители уже обратно катят. Мы — в гранаты! Гром, треск, крики. Большой бой получился. Генеральская легковая машина загорелась. Горит, и никто се не гасит. Бой — всем некогда. Для нас это был очень неравный бой. С их стороны около сотни солдат и офицеров. А с нашей только двенадцать. Мы отошли, чтобы зря не терять товарищей, тем более что дело-то сделано. Трое наших успели подобраться к дороге, увидели, что генерал так и сидит в горящей машине. Мертвый. В немецких газетах после этого писали и по радио гудели: гитлеровское командование об атом генерале сильно плакалось. Он был одним из лучших специалистов по снабжению армии. А еще вдобавок, поскольку в том бою мы многих перебили, многих ранили, немцы распустили слух, будто бы советские партизаны стреляют отравленными пулями.

Антропов оттаивал от трудных месяцев партизанской борьбы. Его вызвали в областной штаб, он пользовался короткими днями передышки. Смотрю на него: сидит я мягком кресле, курит, щурится, и, должно быть, перед глазами его все снова и снова боевые дела партизан на занесенной снегом Гдовщине. Но может он о них молчать, псе рассказывает и рассказывает.

— Подрывали железнодорожные эшелоны минами. Разпо подрывали. Иной раз ждем, когда поезд подойдет, и тогда дергаем за шнур, сидя в лесу. А то ставили мины с капсюлями. С чем были эшелоны? Всякие попадались. Одни с войсками. Другие с боеприпасами. Который с боеприпасами — так даст, бывало, что, поди, в самом Берлине, Гитлеру, слышно. Подрывник у нас отличный. Савельев. В лесу его встретили, от части отбился. Ленинградец. Совсем недавно везли полный поезд солдат на фронт. Мы его под откос. На выручку этому, глядим, второй пыхтит. А у нас неподалеку еще одна мина стояла — мы и тот под откос пустили.

Представитель гдовских партизан рассказывает, и передо мною развертывается такая картина. Солнечным морозным утром передовые посты сообщили, что в деревне Щепецы сразу по четырем дорогам движется до тысячи немцев: за рекой в поддержку им установлены орудия; вражеские разведчики уже рыщут в окрестных лесах.

Тысяча против сорока шести — как-никак многовато; надо было отходить.

Партизаны пробивались сквозь лес на север. Но и в лесных чащах уже скрипел снег под подошвами немецких сапог, стучали автоматы и пулеметы. Каратели прочесывали местность, сжимая кольцо вокруг деревни.

Все же прорвались через это кольцо. Только — раненный — остался в глубоком снегу Зайцев, работник одной из заготовительных контор Гдова. Пока мог, он стрелял. Но его оглушили и взяли живым.

В деревне началась жестокая расправа. При свете пожарищ людей избивали прикладами, бросали оземь, топтали ногами.

Зайцев был жителем Щепец. Немцы нашли его дом и тоже запалили, как многие другие. А самого с веревкой на шее подвели к березе. Мужественный, с минуту стоял он, пошатываясь от ран и побоев. Затем сложил пальцы в кукиш и сказал:

— Русской земли вам надо? А этого не хотите?! — Таким было его последнее слово.

Неподалеку на крик кричали женщины. Одну из них выхватили из толпы. Она оказалась женой колхозного бригадира Василия Всеволодова.

— Большевика жалеешь? Значит, сама большевичка!

Два солдата раскачали и швырнули ее в грузовик. В деревне жену Всеволодова больше не видали.

Василий Всеволодов, скрывавшийся в тот час расправы за сараями, откопал под одним из них винтовку, еще с осени подобранную в поле, окликнул старшего сына и ушел с ним к лесу. На опушке оглянулся, чтобы еще раз увидеть могилы близких, за которых он поклялся мстить каждой пулей этой старой, но надежной русской трехлинейки; нашел следы партизан и тоже сквозь чащи зашагал к северу.

Позади еще долго пылали родные Щепецы.

Этот дальний заплюсский край Гдовского района — Ульдигский, Черневский, Щепецкий сельсоветы — немцы называют «Чертов угол» и до зимы сюда заглядывать по рисковали. Сами Щепецы на их картах помечены: «Партизанская деревня» — партизанский центр всей округи. Именно отсюда, из болот, из буреломов и густых ельников, на немцев что ни день обрушивались удары гдовичей.

Партизаны ходили по знакомым местам и всюду встречали следы «нового порядка». Они видели разграбленный Гдов. Перед бывшим редактором «Гдовского колхозника» Сажиным предстало спаленное здание редакции, перед Антроповым — разрушенная усадьба МТС, перед председателем исполкома райсовета Гавриловым — доведенный до нищеты район. Видели партизаны замученных учительниц Добрученской школы. Видели труп пастуха, повешенного только за то, что ему подошла по размеру красноармейская фуражка, найденная на дороге ватагой гитлеровцев.

Жители верили партизанам, помогали им, надеялись на них. Партизаны вылавливали предателей и шпионов и тут же именем советского народа расстреливали. Так был казнен столяр Гдовского промкомбината, ставший шпионом.

Что дала немцам крупная карательная экспедиция против «Партизанской деревни»? Несколько замученных людей, сожженных домов — лишь капля в море страданий, какие терпит народ в гитлеровском плену. Эта капля только прибавила ярости против немцев. Многие, как Василии Всеволодов, пошли в леса искать партизанские тропы.

— Потеряли мы мало, — рассказывает Антропов. — Двоих убитыми, да вот Зайцев погиб. А еще один был раненый. Посмотрим зато, какой мы нанесли урон. Сожгли танк, разбили двадцать грузовиков и семь легковушек, подорвали четырнадцать поездов, пулевым да гранатным огнем добрую сотню солдат перебили… не считаю тех, кто был в поездах… Нескольких офицеров щелканули, а к ним и генерала добавили. Мы им еще покажем! — вдруг жестко сказал он. — Слушайте! Разве это люди? Сволочь же это! В октябре часть их войск отходила с передовой в тылы на отдых. Толпами мерзость гитлеровская валила через наш район. Грабеж начался, избиения, насилия. Десятки полуживых, истерзанных женщин находили мы вдоль дорог после того, как проходили гитлеровские вояки. Не забудьте сказать об этом, если будете писать о наших делах. У Гитлера не армия, а банда. Пусть потом на себя пеняет, когда его судить будут.