Глава восьмая Новые американцы

«Они с мужем пересекли океан, и прожитые здесь годы, оставившие отпечаток на их лицах, были свидетелями того, как они пререкались и спорили с землевладельцами и торговцами, в то время как их шестеро детей играли на каменных улицах и рылись в мусорных бачках. Один ребенок подхватил чахотку, у двух других воспалились аденоиды и они не могут ни говорить, ни бегать, подобно своей матери, один теперь сидит в тюрьме, двое других работают на фабрике, которая производит ящики».

Карл Сэндберг. Движение населения

Пик эмиграции в Соединенные Штаты пришелся на 1907 год, когда страна приняла 1 123 000 иммигрантов. Генри Рот описал маленький пароход, прибывший в Нью-Йорк в том же году. Он привез мигрантов, которые из зловония и постоянной тряски трюма для пассажиров третьего класса переместились в зловоние и тряску многоквартирных домов города. На палубах столпились «аборигены практически из всех стран мира, коротко стриженные, с большими челюстями германцы, длиннобородые русские мужчины, евреи с неряшливыми бакенбардами, среди них можно было увидеть словацких крестьян с покорными лицами, смуглых, гладкощеких армян, прыщавых греков и датчан со сморщенными веками. Дни напролет на палубе пестрели яркие цвета — смешение красочных костюмов различных стран, пятнистые зеленые и желтые фартуки, цветастые платки, вышитая домотканая материя, жилетки из овчины с серебряным плетением, броские шарфы, желтые сапоги, меховые шапки, незамысловатые кафтаны. Весь день с палуб доносились гортанные и высокие голоса, крики удивления, вздохи, выражения радости, все это смешивалось в море звуков». Другой пассажир, впервые приехавший в Нью-Йорк в 1913 году, описывал, как его лайнер продвигался мимо высоких, запущенных портовых складов, на воде виднелись жирные пятна масла, и повсюду слышались портовые гудки. «Вокруг него пыхтели, суетились и пускали клубы дыма многочисленные странные обитатели гавани. Буксиры, пароходы, паромы необычной формы, длинные паромы, перевозящие большое количество вагонов от одного железнодорожного вокзала до другого, грузовые корабли и даже парусные суда… В воде плавало много мусора, здесь были и куски древесины, солома с барж, бутылки, коробки, бумага, иногда попадались мертвая кошка или собака, отвратительно распухшие от воды со всеми своими четырьмя лапами, негодующе поднятыми вверх в сторону неба».

Как только пароход пришвартовался, пассажирам нужно было пройти таможенный контроль. Поток людей с огромными тюками наводнил собой трап, когда пассажиры третьего класса начали покидать лайнер «Принцесса Ирена» в 1903 году. Одна из женщин попыталась пройти по трапу, неся в одной руке ребенка, через другую руку у нее был перекинут стул, и ею же она держала огромный тюк. Эта пассажирка моментально перегородила собой весь путь. Взбешенный этой сценой немецкий стюард оттащил ее обратно, сорвал с ее руки стул, гем самым порвав рукав платья и повредив кожу на запястье, а затем разломал стул. Испуганная женщина, рыдая, отправилась на берег. В порту в основном работали немцы, некоторые из них говорили на ломаном английском, они выкрикивали различные наставления на смеси английского и немецкого толпе, выстроившейся в очередь для досмотра багажа. Когда итальянцы не понимали, что нужно делать, их подталкивали палками. Бранденбург слышал, как один немец кричал по-английски на итальянскую женщину: «Я сейчас этой палкой выбью из тебя мозги! Черт тебя побери, ты все равно отправишься в ад! Я разобью тебе шею! Я надеру твою задницу, итальяшка!» После прохождения таможни пассажиры третьего класса, не являющиеся гражданами США, должны были сесть на баржи и отправиться на иммиграционные участки острова Эллис. Работники порта грубо обращались с пассажирами, когда сажали иммигрантов на баржи, они сильно подталкивали их палками. Капитан баржи, перевозящей этих пассажиров, сквернословил, когда объяснял, в чем состоит суть его работы. «Я вожу этих животных. Мне надоело возиться с этими грязными бомжами, приехавшими в эту страну».

На острове Эллис иммигрантов встречали, проводили медицинский осмотр, допрашивали и отбирали подходящих. Большинство успешно проходило эти процедуры, но некоторых задерживали и отправляли обратно в Европу. Остров Эллис превратился в пункт приема иммигрантов, построенный в гавани Нью-Йорка, после того как федеральное законодательство 1891 года запретило въезд в США нищим, многоженцам и людям с отвратительными или инфекционными болезнями. Закон 1903 года добавил к этой категории анархистов, проституток, больных эпилепсией и попрошаек. В 1909 году Уильям Уильямс, комиссар по вопросам иммиграции на острове Эллис, установил, что потенциальные иммигранты должны обладать суммой в размере 25 долларов США и железнодорожными билетами в качестве необходимого минимума, чтобы успешно пройти досмотр (пассажиры первого и второго классов подвергались только беглому, поверхностному досмотру). Он хотел ограничить поток иммиграции из стран Средиземноморья и Восточной Европы, особенно тех иностранцев, которые могут превратиться в иждивенцев, надеясь на государственное обеспечение. Его правило больше всего ударило по евреям, выходцам из России. Обличительная кампания, развернутая против Уильямса одной американо-немецкой газетой, была возможно спровоцирована судоходной компанией, добивавшейся ослабления жесткости правил для иммигрантов. В 1911 году ее поддержала желтая пресса, и в 1912 году Уильямс был вынужден уйти в отставку. Он и другие комиссары были честными людьми, боровшимися против занимающихся темными делами юристов, наживающихся на иммигрантах, сутенеров, вовлекающих одиноких женщин в занятие проституцией, коррумпированных или жестоких чиновников и вымогателей, использующих их пищу, обмен валюты и поблажки в отношении багажа на острове Эллис для того, чтобы обижать и грабить доверчивых иммигрантов. Известный негодяй Барни Биглин сначала носил багаж за одним миллионером, а потом при поддержке вороватых политиков сделал себе карьеру и стал отвечать за досмотр багажа иммигрантов на острове Эллис. На этом посту он регулярно злоупотреблял своим положением. Биглин также получил контракт на перевозку сотен иммигрантов в день в крытых вагонах на Центральный вокзал Нью-Йорка. За что он получал 50 центов с каждого пассажира. Кроме этого его сотрудники возили людей на метро, и за каждого иммигранта Биглин клал себе в карман 45 центов. В 1912 году Уильямсу, наконец, удалось от него избавиться.

Как только пассажиры сходили с барж на острове Эллис, их отправляли в зал досмотра, где они шли по узким проходам, ограниченным железными решетками, напоминающими тюремные заграждения. «Опять слышались крики «шагаем быстрее!» и, крепко зажав в руках корзины и сумки, мы выстраивались в очередь», — вспоминает Стивен Грэхэм о том, как в 1913 году он проходил досмотр на острове Эллис. Один доктор заворачивал им веки специальным металлическим инструментом, а другой проверял лица и ладони на предмет наличия кожных болезней. «Мы прошли в огромный зал суда, нас опять распределили на группы и поставили в очередь, в этот раз нас разделили по национальности. Находясь на самом пороге Соединенных Штатов, было очень интересно наблюдать за одержимостью американского народа. Все это — ранжирование, направление, поспешность и отсеивание людей очень сильно напоминали процесс просеивания угля. Не очень приятно походить на быстро движущийся, натыкающийся на разные препятствия кусочек угля, который при помощи машин фасуют в различные мешки в соответствии с его типом и размером, но такова была участь иммигрантов на острове Эллис». Все это очень походило на воспоминания Кнаплунда о своем приезде из Норвегии. Предчувствующую недоброе разношерстную толпу людей — большинство из них были в возрасте от 18 до 25 лет — подводили подобно покорным овцам к письменным столам, за которыми сидели инспекторы и изучали их документы, задавали вопросы об их материальном положении и интересовались конечным пунктом назначения в США. Иммигрантов постоянно толкали, это происходило, возможно, потому, что мало кто из них понимал язык, на котором говорили официальные лица. Кнаплунд подобно Грэхэму почувствовал, что с ним обращаются как с товаром, а не как с человеком. На галерее, расположенной над местом, где находилась вся толпа, он увидел чернокожую уборщицу, пренебрежительно рассматривающую сверху вниз толпящуюся массу людей. «Всякий раз, когда впоследствии к нему относились снисходительно из-за его происхождения, рядом с лицом обидевшего человека у него сразу же всплывал образ неизвестной негритянки с презрительным выражением лица с острова Эллис».

Фрэнк Мартоцци до 1914 года работал переводчиком на острове Эллис. Он вспоминает, что для того, чтобы ускорить процесс продвижения недоумевающих иммигрантов, им присваивали личные номера. В случае если человек вызывал подозрение с медицинской точки зрения, или же у него отсутствовали 25 долларов, или он не мог вразумительно объяснить цель своего приезда, продолжал Мартоцци, то «иностранца отделяли от остальных и помещали в камеру, он становился похожим на сегрегированное животное, а на лацкане его пальто или на рубашке рисовали значок цветным мелком. Выбранный цвет указывал на причину, почему именно человека изолировали от окружающих. Эти жесткие методы должны были применяться из-за большого количества приезжих и проблем с языком». Еще одним переводчиком, работавшим на острове Эллис с 1907 по 1910 год, был фьорелло Ла Гуардия, сын итальянского дирижера и еврейской потери из Триеста. Он говорил на английском, хорватском, немецком, венгерском, итальянском и идиш и, как и следовало такому полиглоту, впоследствии был избран мэром города Нью-Йорка. «На острове Эллис разворачивалось много душераздирающих сцен. За все три года, что я проработал там, мне так и не удалось стать безразличным к душевным страданиям, разочарованию и отчаянию, которые я наблюдал практически каждый день». Он сожалел о вступлении в силу федеральных законов в 1885 и 1903 годах, принятых по просьбе профсоюзов, в соответствии с которыми в страну не допускались иммигранты, приезжающие в США на работы по предварительной договоренности, так называемый контрактный труд.

«Здравый смысл, — сказал Ла Гуардия — подсказывал, что любой иммигрант, приезжающий в Соединенные Штаты в то время на постоянное место жительства, несомненно приезжал работать. Однако, в соответствии с законодательством, у него могла быть только смутная надежда получить работу». Например, на «Титанике» среди пассажиров-хорватов были Бартольд и Иван Кор, рабочие из Кричина, оба направлявшиеся в город Грейт-Фолс, штат Монтана (новый город, растущий как на дрожжах, за счет гидроэлектроэнергии. В этом городе крупнейшим работодателем была медная шахта «Анаконда» (Anaconda Copper smelter), из чьей трубы вырывался самый высокий столб дыма во всей Америке). Матильда Петринац, Игниац Хендековиц и Стефо Павловиц, все выходцы из хорватского города Вановина, направлялись в город Харрисберг, штат Пенсильвания, потому что там находились сталелитейный завод и шоколадная фабрика «Хэршис» (Hershey’s chocolate factory). Кажется маловероятным, что они отправились в путешествие длинною в тысячи миль, всего лишь имея смутную надежду получить работу или на сталелитейном заводе, или на шоколадной фабрике. Во время опроса иммигрантам приходилось очень осторожно продумывать свои ответы, чтобы не получилось так, чтобы их не впустили в страну или по причине, что они приехали, уже имея приглашение на работу в нарушение запрета о трудовом договоре, или же по причине полного отсутствия представления о своей будущей работе.

Арчибальд Батт, впоследствии ставший одним из пассажиров «Титаника», сопровождал президента Тафта во время инспекции острова Эллис в 1910 году. Он посчитал, что опрос иммигрантов проводился неумно и недоброжелательно. Представителей Белого дома глубоко тронул вид семнадцатилетней девушки, присматривающей за пятью младшими братьями и сестрами, в то время как офицер иммиграционной службы опрашивал их отца с целью доказать, что тот слишком невежественен, чтобы въехать в Соединенные Штаты. «В США «монархическое» правительство?» — задал вопрос офицер. Его жертва, не понимая, о чем идет речь, дал путанный ответ. Тафт, почувствовав, что даже не все американцы знают значение этого слова, спросил иммигранта, знает ли тот, как зовут президента. На что получил ответ: «Да, сэр. Мистер Тафт».

В среднем, за 1912 год было около 2000 задержанных иммигрантов. Их содержали в длинных коридорах, в которых расположились ряды узких железных нар. Тем, кому не досталось спального места, приходилось спать на скамьях, стульях или на полу. Один британский врач, задержанный на четыре недели на острове Эллис, написал возмущенный рассказ об этом испытании. «Народное правительство, созданное для народа, разработало средства унижения и пыток своих иммигрантов и посетителей… Здесь собраны вместе человеческие создания разных возрастов — начиная с младенцев и заканчивая глубокими стариками, всех национальностей, вероисповеданий и классов». Его содержали под стражей в одном помещении с сотнями других задержанных. Каждую неделю людям разрешали провести всего шесть часов на улице — подышать свежим воздухом и подвигаться. Это меньше времени, чем отводится для прогулок преступников, содержащихся в тюрьме. Одежду нужно было стирать в раковинах, предназначенных для мытья рук, а затем, чтобы ее высушить, прикладывать к кафельным стенам гостиной. Туалеты были очень грязными и постоянно протекали. К задержанным допускался один посетитель, максимум три раза в неделю, однако лишь к немногим приходили так часто, и их связь с миром поддерживалась в основном при помощи писем. «Выходные кажутся бесконечными — не происходит никакого движения, нет офицеров и посетителей, не приходит почта, — продолжил свое повествование задержанный. — Днем женщины садятся за длинный стол и начинают оплакивать свое плачевное положение и переживать за своих детей. Другие лежат, потому что их лихорадит, но они не заявляют о своей болезни, потому что боятся попасть в больницу и потому что это отложит их освобождение из этого ужасного места. Мужчины подвергаются угрозам и насилию со стороны уборщиков».

Задержанных кормили из больших ведер, наполненных черносливом и буханками ржаного хлеба. «Помощник брал ковш, наполненный черносливом, и вываливал его содержимое на большой кусок хлеба, приговаривая: «Вот! Идите и ешьте!» Бедным несчастным приходилось подчиняться, — вспоминает Фрэнк Мартоцци. — Люди подходили, их тревожные лица выглядели испуганными… Там их кормили только черносливом или бутербродами с черносливом: когда вы едите это постоянно, утром и вечером, вечером и утром, вас начинает тошнить от этой пищи».

Врача задержали на острове Эллис по доносу отца девушки, на которой он хотел жениться. В некоторых случаях, когда молодые женщины приезжали в Америку, чтобы выйти замуж за своих женихов, переводчикам острова Эллис давали задание отвезти их в мэрию, где после уплаты пошлины член городского правления проводил свадебную церемонию. В тот день, когда эта задача была поручена Фьорелло Ла Гуардия, члены городского правления были пьяны и вставляли грязные шуточки или непристойные слова в текст свадебной церемонии, «к удивлению краснолицых, крикливых политиков, которые бродили вокруг, Чтобы понаблюдать за так называемым развлечением». Каждое утро паром привозил рабочих на остров Эллис. Сотни других — родственники и друзья иммигрантов, с нетерпением ждущие наступления своего дня или уже находящиеся на острове, толкались и требовали, чтобы им тоже обеспечили место на борту. Будучи итальянцем по крови, Мартоцци казался «божьим посланником многим из тех людей, которые, узнавая, кто я по национальности, хватали меня за пальто или за локоть и даже иногда за шею и настаивали на том, что повсюду будут следовать за мной, рассказывая о своих проблемах и моля о помощи. Я старался как мог не попадаться им на глаза, пытался быть любезным, но иногда мне не оставалось ничего другого, кроме как выйти из себя». Некоторые из наиболее вежливых и осторожных путешественников на борту могли оказаться мошенниками. У них в кармане могла быть спрятана фирменная фуражка или же под пальто одет поддельный форменный китель. Как только они оказывались на острове Эллис, тотчас же маскировались под официальных лиц и требовали у иммигрантов, чтобы те показали им свои деньги, а затем обменивали банкноту достоинством в 50 долларов США на аргентинскую монету, практически ничего не стоящую.

Генри Рот так описал воссоединение семей на набережной Нью-Йорка: «Самые шумные, живые нации, такие как итальянцы, часто прыгали от радости, кружили друг друга в танце, в экстазе выделывая различные пируэты; шведы иногда просто смотрели друг на друга, дыша открытыми ртами, подобно запыхавшейся собаке; евреи рыдали, бормотали что-то непонятное и чуть не лишали друг друга глаз безрассудностью своих стремительных жестов; поляки кричали и хватали друг друга за локти так, как будто хотели оторвать кусочек тела, а после этого начинали целоваться; англичане могли направиться навстречу друг другу, но до объятий дело не доходило никогда».

Прием в Свободной стране даже для приехавших в сопровождении провожатого не был очень уж теплым. Курьер, перевозящий группу эмигранток из Италии, вспоминает как они сели на трамвай, следующий из Бэттери Парка на Бродвей. «Боже, что за грязные создания», — воскликнула женщина с потертой плюшевой сумкой, после того как внимательно оглядела итальянок. «Я не понимаю, почему они разрешают этим вшивым итальяшкам ездить на тех же трамваях, на которых приходится ездить другим людям», — добавил полный мужчина в очках в золотой оправе. Когда их провожающий попытался разместить группу в отеле на улице Бликер-стрит, ему везде отказали, из-за того, что гости были «итальяшками». Вскоре они стали похожи на бедных иммигрантов, сталкивающихся с недоброжелательным местным населением.

Управляющие дешевых пансионов одурачивали иммигрантов. Однако самыми опасными оказались бывшие соотечественники, говорившие на одном языке с вновь приехавшими. Они втирались в доверие, обманывали несчастных при обмене денег, врали им относительно стоимости железнодорожных билетов, отправляли их по неверным адресам, предавали их, отсылая к плохим работодателям, или же просто воровали у них доллары.

Вот почему так нужны были бескорыстные сопровождающие, которые могли защитить иммигрантов. В 1903 году на Центральном вокзале Нью-Йорка прохожий наблюдал, как около двух десятков только что приехавших итальянцев вел коренастый, респектабельный мужчина, который скороговоркой что-то говорил людям, идущим слева от него, и на ломаном английском общался с теми, кто шел справа. «Они направляются в Бостон и другие города Новой Англии, с собой люди тащат огромные тяжелые чемоданы и тюки, их лица выглядят изможденными, а в глазах скука от всего, что им пришлось увидеть на этой новой земле, на их лицах редко можно увидеть улыбки, исключением являются только дети. Их собирают вместе, считают, когда они проходят через ворота, и сажают на поезд. Это отношение немножко напоминает отношение к животным».

В Нью-Йорке одна предприимчивая семья из графства Корнуолл управляла отелем «Стар» (Star Hotel) на Кларксон-стрит 67, в Бруклине. Этот отель был чем-то вроде «дома вдали от дома» и курьерской службой для путешественников из графства Корнуолл. Его владелец Джон Блейк был родом из Сент-Стефан-ин-Браннел, деревушки неподалеку от Сент-Остелл, где в почве много фарфоровой глины, и вся местность усеяна белыми курганами, напоминающими маленькие заснеженные холмы. Он женился на дочери управляющего и принял на себя руководство отелем. Их сын Сид (родился в Нью-Йорке в 1890 году) стал менеджером этого отеля. «Когда вы приплывете в Нью-Йорк, останавливайтесь в отеле Стар, — призывала реклама в корнуоллской газете. — Это единственный истинный корнуоллский дом в Нью-Йорке, он хорошо известен и высоко ценится среди своих постояльцев». Сид Блейк также отсылал газеты с именами гостей, недавно останавливавшихся в отеле «Стар», и пересказывал их истории английским газетам, включая пейзанский таблоид Comishman, Hayle Mail и Comubian, которые распространялись в шахтерских районах Редрут и Камборн. Семья Блейков также выполняла функции агентов судоходной компании и железной дороги, они встречали приезжающих в Нью-Йорк мигрантов из Корнуолл, отвозили их в отель «Стар» и сопровождали вместе с их багажом до железнодорожной станции, где те садились на свои поезда, следующие в западные горные районы. У них были также свои местные агенты в графстве Корнуолл, например житель Сент Остелла, организатор аукционов по имени Кинг Дэниел и судоходный агент из Пензанс по имени Кристофер Людлов. Без сомнения, благодаря совету Блейков многие эмигранты из Корнуолла, даже из бедных семей, приехали в Америку пассажирами второго класса и таким образом избежали строгой проверки на острове Эллис. Семья также выступала в качестве торговых агентов для бывших жителей графства, которые хотели съездить обратно на родину в гости. Они оперативно отвечали на запросы, сообщали даты отхода судов, стоимость билетов и осуществляли бронирование. Женихи приезжали из западных шахтерских районов в отель «Стар», где встречались с приехавшими туда же невестами. Пары венчались при поддержке отеля, а старик Блейк выступал в качестве отца невесты.

«Если бы только у нас остались какие-нибудь мемуары, посвященные отелю, какие-то воспоминания о прошлой жизни, со смешением радостей и горестей, случайных встреч, счастливых воссоединений и расставаний навсегда!» — восторженно провозгласил А. Л. Роуз в своем исследовании, посвященном жителям Корнуолла, оказавшимся в Америке. Роуз вспоминает, что для мальчика эдвардианской эпохи, выходца из небольшой деревеньки неподалеку от Сент-Остелл, жизнь в Бьют, штат Монтана, казалась более знакомой, чем жизнь в Лондоне. Недалеко от его дома расположились три сельских коттеджа под названием «Калюмет» (трубка мира у североамериканских индейцев. — Прим. перев.), «Бьют» и «Монтана». Их назвали так владельцы, вернувшиеся домой после поездки на заработки в США. Возвращавшихся из Америки шахтеров можно было легко узнать на железнодорожной станции в Сент-Остелл. «Вы всегда понимали, кто это. Они были в шляпах с широкими полями, светло-серых костюмах, которые не очень хорошо на них сидели. У них имелись огромные золотые цепочки для часов, с которых в большом количестве свисали золотые самородки». Мальчик, чьи родители вернулись в Корнуолл, проведя девять лет в Бьют, вспоминает, что в их семье главной темой разговоров во время еды была Америка. «Мама и папа всегда говорили про нее, о том, как там все по-другому, как построены дома и как живут люди. Отец мог остановиться у забора и несколько часов говорить об Америке с нашим соседом Томом Николсом, который тоже раньше жил в Бьют».

Близость, установившаяся между удаленными поселениями графства Корнуолл и шахтерскими районами Америки, поддерживалась местными газетами. В редрутской газете Comubian была специальная колонка, озаглавленная «Жители Корнуолла заграницей», в ней печатались новости, взятые из иностранных газет. В ту неделю, когда ей суждено было сообщить о судьбе «Титаника», в ней печатался репортаж из Tribune Review Бьюта, в котором рассказывалось, что «несколько дней назад маленькая дочка мистера и миссис Уильям Тренерри из Дьюи Пойнт Уокервилль засунула свой указательный палец в стиральную машину и очень сильно его повредила», или же репортаж из Keweenaw Miner о том, что «мистер Ричард X. Уильямс потерял лошадь. Эго уже вторая лошадь, околевшая у мистера Уильямса в эту зиму… У него также погибли несколько коров. В связи с чем мы выражаем ему наше глубокое сочувствие».

В газете Hayle Mail была похожая колонка под названием «Жители Корнуолла за границей», которая в эту же неделю опубликовала такие жареные факты, как деловая поездка Силоса Чиновета Калюмет в город Амик, штат Мичиган. И новости из Бьюта, которые заключались в том, что «недавно мистер и миссис Эдвард организовали веселую вечеринку-сюрприз в честь миссис Уильям Джонс по адресу: Чампион-Холл, Вест Гранит-стрит, 16. Это событие надолго запомнится всем его участникам. Красивый дом украшали различные только что срезанные цветы. В дополнение ко всем удовольствиям вечера звучало живое пение под аккомпанемент музыкальных инструментов».

Пораненный палец, умершая лошадь, срезанные цветы — это были главные новости. «В перерывах между сном и работой люди не занимались ничем, за исключением случаев, когда возникали какие-то критические ситуации, — писал Ньютон Томас о жизни эмигрантов на медных шахтах в Мичигане. — А зимой единственная критическая ситуация заключалась в недостаточном количестве дров, поскольку люди жили в домах, отапливаемых печами. Они садились, эти люди, у которых не было книг и бумаги, курили и разговаривали, или курили и мечтали. Они обсуждали превосходство английских рычагов над швейцарскими часами, как лучше и быстрее всего покрасить пенковую трубку или же обычную глиняную трубку, и какой сорт табака лучше всего ей подходит, а также корнуоллское вино, корнуоллские пироги и ликеры».

На корабле мигранты поражались стуку винта и натиску бегущих волн. На суше их приводили в изумление шум и грохот поездов, которые везли людей навстречу их новой жизни. Кнаплунд вспоминает, как долго тянулись дни, когда сутки напролет он смотрел на мелькающие за окном пейзажи, когда ехал на поезде из Нью-Йорка через Буффало, Чикаго и Макинтайр, штат Айова, в Острандер, штат Миннесота. «Железнодорожные станции и близлежащие дома казались на удивление грязными для такой богатой страны. Наверное, в Америке тоже имелись свои бедные. Это была очень тревожная мысль для иммигрантов, приехавших сюда в надежде заработать целое состояние». Ньютон Томас рассказал о приезде группы шахтеров из Корнуолла на медную шахту в Мичиган. Они проехали на медленном поезде, выехавшем из Чикаго и проехавшем через ландшафты Гайавате. Взорам путешественников предстали туманные озера, сосновые и осиновые леса. «Молодые люди устали. Они были растрепаны и ощущали, что к ним относятся неуважительно. Втечение четырех дней они тряслись на тростниковых сиденьях, после того как выехали из Нью-Йорка, они не мылись с тех пор, как предыдущим утром поезд выехал из Чикаго. Умывальни в поездах дневного следования разочаровали их. Каждую ночь они спали, не раздеваясь, скрючившись и согнувшись на неудобных сиденьях.

Они были голодны». Синклер Льюис описал похожее путешествие — в жаркий, пыльный сентябрьский день под бегущими облаками прерий по Миннесоте катится длинная вереница низких вагонов.

«Ни проводника, ни подушек, ни постельного белья. И так в этих длинных стальных ящиках весь день и всю ночь они будут ехать… Они измучены жарой и давкой, все поры их кожи забиты грязью; они спят как попало… Они не читают и, по-видимому, не думают. Они ждут. Покрытая ранними морщинами неопределенного возраста женщина, двигающаяся так, как будто у нее высохли все суставы, открывает чемодан, в котором виднеются измятые блузки, протертые домашние туфли, пузырек с лекарством, оловянная чашка и сонник в бумажной обложке, который всучили ей в газетном киоске… Дюжий кирпично-красный норвежец стаскивает башмаки, облегченно бурчит что-то… Беззубая старуха с редкими желто-белыми, цвета застиранного белья, волосами, сквозь которые виднеется голая кожа, по-черепашьи разевая рот, тревожно хватает свою сумку, раскрывает ее, заглядывает внутрь, закрывает, сует под сиденье, поспешно вытаскивает снова, открывает и прячет еще и еще раз… На двух обращенных один к другому диванах, занятых многочисленной семьей горняка-словака, раскиданы башмаки, куклы, бутылка виски, какие-то свертки в газетной бумаге и мешок для рукоделия. Старший мальчик достает из кармана куртки губную гармонику, стряхивает с нее табак и играет «Поход через Джорджию», пока у всех в вагоне не начинает болеть голов». (Перевод Горфинкеля Д. — Прим. перев.)

Когда Кнаплунд добрался до места своего назначения в Миннесоте, первое, что бросилось ему в глаза, были деревья — голубые ели, посаженные в одну линию с одной стороны проезда от дороги до фермерского дома, а с другой стороны — росли клены. Прямо перед домом стояли высокие, прямые норвежские сосны, так непохожие на осины и березы, растущие у него дома на фьорде. Он представлял себе, что американская усадьба будет напоминать сельское имение норвежского торговца, но вместо удобного, наполненного воздухом просторного деревенского жилища он с удивлением увидел небольшой белый деревянный домик, к которому примыкали пришедшие в упадок сараи, крытые полусгнившей соломой. Они были такими непрочными, что, казалось, могут вот-вот упасть от хрюканья валяющейся в грязи свиньи. Большое помещение, расположенное на первом этаже, одновременно служило почтенной вдове в качестве гостиной, столовой, кухни и спальни. Вокруг была вопиющая бедность.

На борту «Титаника» было несколько десятков молодых армян, следовавших традициям временного проживания в других странах, — она заключалась в том, что молодые люди на долгие годы уезжали из своих деревень и высылали домой заработанные ими деньги. Достаточно часто, перед отъездом молодого человека, родители женили его на местной девушке, это являлось своеобразной гарантией возвращения юноши домой. По мере того как после 1895 года армяне узнавали новые маршруты и совершенствовали навыки выживания в незнакомых условиях, расстояние, стоимость поездки, опасности и сложности перестали быть для них большими проблемами, и снова и снова они отправлялись за океан. Один молодой человек из Кеги отправился в свою первую поездку в Понтиак, штат Мичиган, во время второй подобной поездки он посетил Эри, штат Пенсильвания, а в третий раз его путь лежал в Брантфорд, штат Онтарио. Прикладывая невероятные усилия, мигранты восстановили процветание Кеги, они отсылали в родную деревню средства в помощь новым мигрантам. Особенно это стало возможно после 1909 года, когда турки ослабили ограничения на поездки. Получив деньги, присланные из-за границы, семьи могли расплатиться с долгами, купить землю, улучшить свои фермы и дома (например, добавить третий этаж или установить стеклянные окна), построить еще один дом, если в одном доме было уже недостаточно места для всей семьи, открыть магазины, обеспечить своим дочерям приданое, выплатить налог, освобождающий от военной службы сыновей, построить деревенские школы и церкви. Этот приток денег помогал армянам импортировать продовольствие во время голода и платить деньги специальным наемникам, охранявшим их от грабителей, ворующих их овец или урожай. В этих бедных удаленных районах армянские христиане вызывали негодование у своих соседей, курдов и турков, из-за своего религиозного инакомыслия, успеха в торговле, стремления к политической свободе и модернизации жизни. Экономика деревни Кеги зависела от состояния бизнеса, расположенного на расстоянии в полмира. Увольнения рабочих на фабрике «Пратт энд Летчворт Маллиабл» (Pratt & Letchworth Malleable) в Брантфорде могло подорвать благосостояние деревни Астхаберд. Так же как в Сент Остелл основной темой для разговоров являлся Бьют, так же и в деревне Кеги ежедневно обсуждали и возлагали свои чаяния и надежды на Брантфорд. Гамильтон, Детройт, Трою, Сент-Луис. Гранит-Сити, Кори и Алабаму. Деньги и газеты, присылаемые в Кеги, американизировали ее жителей. То же самое делал американский консьюмеризм и различные артефакты — швейные машинки Зингер, куклы янки, постеры с изображением Рузвельта н. Тафта.

Если некоторые иммигранты постоянно пересекали Атлантику в оба конца, то другие навсегда растворялись в борьбе за покорение Америки, где каждый пытался выбиться в люди и использовать свой шанс. После прощального богослужения в Методистской церкви в Корнуолле, отслуженного в честь семьи, отправляющейся в Америку после закрытия шахты, одна из женщин вышла вперед и сказала с грустью: «Мой мальчик Ян уехал туда, он где-то там. Если вы увидите его, то передайте, что его мама хочет «получить от него весточку»». Перед тем как семья Антинс уехала из России, к их матери пришел деревенский пастижер и умолял поискать в Америке своего пропавшего сына. «Он эмигрировал в Америку полтора года назад, находясь в добром здравии и в расцвете своих сил. С собой у него было 25 рублей, билет на пароход, новые тфилины и шелковая кипа… Он прислал домой одно письмо, в котором рассказывал о том, как он доехал до Касл-Гарден (первый официальный эмиграционный центр в Америке, открытый до острова Эллис. Прим. перев.), как хорошо его принял муж дочери моего дяди, как он сходил в баню, как ему купили американский костюм, все было хорошо… И с этого момента ни одной открытки, ни строчки, такое впечатление, что он испарился, что земля поглотила его. Ой-вей!» Они исчезали в случае поражения, об этом в 1915 году написал неизвестный американец из Ист-Провиденс, Род-Айленд в своем дневнике: «Что делать? Жить или умереть? Сегодня я опять чувствую себя никому не нужным… Я все ненавижу… Я ненавижу свою жизнь, свою любовь, свое сердце, свою жизнь и душу, свое тело и все существование… Проклят тот иностранец, у которого в кармане нет ни цента… Вас вышвыривают из комнаты, где вы жили, и знакомые забывают вас… Ваша внешность становится похожей на внешность вора, и прохожие смотрят на вас с ненавистью и страхом. Что же делать? Работы нет. Абсолютно никакой работы. Жить или умереть?»

В Чикаго немцы селились к северу от Луп, поляки на северо-западе города, итальянцы и евреи на западе, цыгане на юго-западе и ирландцы на юге. Описание Сомерсетом Моэмом Уобаш-авеню в Нью-Йорке передает темп жизни многоязычного города с его высокими темными зданиями, покрытыми подобно диковинным паразитам разветвленной сетью пожарных лестниц. «Длинная череда машин вдоль обочин. Приглушенный рев поездов надземки, быстрые подрагивающие вереницы битком набитых трамваев, оглашающих улицы грохотом, пронзительный вой клаксонов, резкие повелительные свистки полицейских, регулирующих движение. Ни одного праздношатающегося. Все спешат… Мешанина рас — славяне, тевтонцы, ирландцы с улыбками от уха до уха и цветущими лицами, жители Среднего Запада с угрюмыми, постными физиономиями, робеющие так, словно они здесь незваные гости». (Перевод Лорие М. Прим. перев.) Город рабочих-мигрантов живо изображен в поэтическом цикле Карла Сэндберга «Чикагские стихи». В стихотворении «Дитя римлян» он изображает итальянца, выравнивающего клинкерную кладку на железной дороге и работающего по десять часов в день.

«Даго-землекоп сидит у железнодорожной насыпи

Он ест свою полуденную пищу — хлеб и болонские колбаски.

Мимо просвистел поезд.

Там за столами, украшенными красными розами и желтыми нарциссами, сидят мужчины и женщины,

Они едят стейки, политые коричневым соусом,

Клубнику и сливки, эклеры, пьют кофе».

Для молодого серба по имени Никола Б., переехавшего в Пенсильванию в 1905 году, не были приготовлены клубника и эклеры. Он родился в 1889 году и стал шестым ребенком в семье. Его отцу принадлежали пять гектаров земли, две коровы, три свиньи и две лошади. Каждый год он вместе с сыновьями уезжал работать на фермы в Венгрии. В 1902 году дядя и двоюродный брат Николы уехали в Америку вместе еще с одним мужчиной из соседней деревеньки. «Они обосновались в Джонстауне и оттуда присылали домой письма и фотографии. Они выглядели довольными, и я решил тоже поехать в Америку». В 1905 году Никола приехал в Джонстаун, где стал жить со своими родственниками в небольшом общежитии. «Я боялся всего, другая страна, другие люди, я никогда не видел таких больших фабрик. Моя дядя рассказал мне обо всем, что нужно делать, как себя вести, что говорить». Дядя отвел юношу на угольную шахту, добывающую уголь для завода «Камбрия Компани» (Cambria Company mills). «Вскоре эта тяжелая работа тяжким грузом легла на мои плечи. Я сожалел о своем приезде в Америку и все больше и больше скучал по дому. Весь день я до седьмого пота выполнял изнурительную работу, я не видел солнца, с утра до ночи я работал в кромешной тьме, стоя практически по колено в воде». В 1908 году Никола вернулся в свою деревню, «но там ничего не изменилось, та же самая бедность, те же самые трудности, которые были, когда я оттуда уезжал». Два года спустя он вернулся в Джонстаун со своим младшим братом. Они работали вместе на шахте и зарабатывали 11 долларов в неделю, если трудились по 11–12 часов в день. «Это была ужасно тяжелая работа, угольная шахта, непосильный труд, вокруг жуткая грязь. Но все же я предпочитал жить здесь, мне казалось, что жизнь в Америке лучше. Здесь я видел хоть какое-то будущее, а в Америке его не было». В 1913 году в Джонстауне произошли массовые увольнения рабочих, и Никола отправился в город Стьюбенвилл, штат Огайо, где была колония сербов из Кордуна, но не смог найти там работу. После нескольких неудачных попыток Николе удалось найти работу в бригаде сербов, работающих на доменной печи в Джонстауне. В 20-е годы XIX века он открыл продовольственную лавку, которая обанкротилась из-за просроченного кредита, и вернулся в Камбрию работать на механическом заводе. «Мы жили неплохо, дома у нас были электричество и вода, на столе много еды, мы хорошо одевались. Мы были американцами».

Желание хорошо одеваться похвально; но его было сложно удовлетворить в обстановке угольных шахт и доменных печей Джонстауна. После того как Клей Фрик способствовал поражению бастующих на сталелитейном заводе в Хоумстед в 1892 году, хозяева сталелитейных производств понизили в должности квалифицированных рабочих. За 20 лет, разделяющие Хоумстед и «Титаник», оплата неквалифицированных рабочих, занятых в сталелитейной промышленности, возросла, в то время как квалифицированные рабочие стали получать чуть ли не на 70 % меньше жалованья. Люди могли сократить свои потери в заработках только на 30 %, работая большее количество часов и более напряженно. До забастовки в Хоумстеде организация сталелитейного завода напоминала производство, в котором власть была поделена между мастерами; но после событий в Хоумстеде появились иерархические линии управления, которые резко дифференцировали рабочих под надзором их руководителей. Квалифицированные рабочие перестали управлять группами рабочих или обучать новичков: вместо этого клерки и инженеры стали отдавать приказы наладчикам станков. Квалифицированные рабочие, которым обслуживание станков казалось весьма суровой работой, быстро стали уступать в численности неквалифицированным рабочим, у которых механизация и систематизация вызывали меньший протест.

Рабочие эмигранты из Центральной Европы занимались неквалифицированным трудом на сталелитейных заводах. Боснийцы, хорваты, сербы, словенцы, словаки, литовцы, венгры, русины, богемцы, румыны, поляки, украинцы и русские вместе с итальянцами и чернокожими с юга приглашались на работу на сталелитейные заводы. Они приходили на смену ирландцам, немцам, валлийцам и англичанам. Например, на борту «Титаника» оказались четверо рабочих из местечка Батик в Боснии. Они надеялись получить работу в городе Харрисбург, штат Пенсильвания. Там находился большой сталелитейный завод «Бетлеем Стил». Работодатели в соответствии с отчетом, выпущенным на рубеже века в Питтсбурге, предпочитали славянских и итальянских работников англоговорящим кандидатам за «их привычку к молчаливому подчинению, хорошую дисциплину и желание безропотно работать в течение долгих часов сверх установленной нормы». Бесправные эмигранты не разделяли негодования квалифицированных рабочих по поводу потери статуса, и у них было меньше причин чувствовать себя обиженными вследствие появления роя клерков и надзирателей, контролирующих и табулирующих производственную эффективность. Эдвард Штейнер посетил эмигрантов из центральной Европы на сталелитейном заводе. «Полуголые, дикие на вид создания передвигались в сиянии расплавленного металла, который теперь был белым «подобно прикусанной от ненависти губе», а затем становился красным и темным, когда его заливали в подготовленные формы… День за днем я наблюдал за ними. Вот они возвращаются домой после работы, мокрые, грязные, покрытые волдырями от ожогов; вечером от усталости они падают в свои койки, дышат спертым воздухом комнаты, в которой спят пятнадцать человек, а утром медленно тащатся обратно выполнять тяжелую работу».

В этом жестоком мире существовала система «дельцов». Делец был этническим начальником, говорившим на английском языке. Он набирал рабочих со своей родины, снабжал их деньгами для приезда в Америку, брал комиссионные за то, что находил им работу, и получал дальнейшую оплату от работодателей. Чаще всего это были греки, итальянцы, австрийцы, болгары или мексиканцы. Иногда делец предоставлял людям ночлег, еду и минимальную зарплату и, рассматривая их в качестве наемных работников, присваивал себе все, что они зарабатывали. Были и достойные дельцы, являвшиеся лидерами общин, они помогали при возникновении языковых проблем или разрешали споры, а другие были разбойниками, обманывающими соотечественников, когда те отправляли свои сбережения домой, в деревни. Беспомощный, невежественный иммигрант, у которого не было поблизости надежных, умных родственников или друзей, на которых можно было бы положиться, мог обратиться к своему жадному до денег соотечественнику за помощью в получении лицензии торговца или заполнении документов на получение американского гражданства или же подготовке документов, для того, чтобы его родственники могли перебраться в Штаты. Мошенники, естественно, брали огромную плату за пустяковые услуги.

Теодор Салаутас в своей авторитетной работе под названием «Греки в Соединенных Штатах» в деталях описал мир дельцов. Предприимчивый американец греческого происхождения писал письма в Грецию своей семье или соседям, в которых хвалился своими доходами и предлагал организовать поездку и найти жилье для амбициозных молодых людей. Он мог себе позволить часто посещать свою родную провинцию, чтобы стать там чьим-либо крестным отцом или свидетелем на свадьбе. Или же наставлял свою родню по мужской линии в Греции представлять его подобным образом. Это делалось с целью повышения интереса к устройству на работу в Америке. Греческие родители часто больше беспокоились о том, сколько денег смогут заработать их сыновья, чем об их образовании. Они радовались возможности устроить своих мальчиков на работу и учили их быть послушными и ответственными. Юноше давали билет на пароход до Америки и 25 долларов наличными, которые были необходимы для собеседования на острове Эллис. Залогом становилась собственность его отца. Она равнялась всей наличности, полученной юношей, плюс сумма, равная зарплате, которую он будет получать в течение одного года. Деньги на проезд выдавались при условии, что юноша в течение одного года будет находиться под контролем дельца.

Молодых людей направляли к дельцам, находившимся очень далеко от острова Эллис, поскольку тех, кто намеревался остаться неподалеку от места въезда в страну, скорее всего подвергали более тщательному допросу. В таких случаях американская семья юноши или спонсоры были вынуждены прийти, чтобы подтвердить показания конкретного человека перед официальными лицами. Молодые люди, направляющиеся подальше от Нью-Йорка, подвергались более легкому опросу, так как существовала небольшая вероятность того, что их спонсоры смогут приехать за тысячи миль, чтобы подтвердить их слова. Таким образом, город Чикаго стал типичным пунктом назначения для греков, даже если их дельцы работали в восточных штатах. В Чикаго юношам нужно было добраться до греческого владельца бара, который давал им адреса конечных пунктов их назначения. В барах и трактирах, расположенных на Саус Халстед-стрит, молодой человек обычно встречался с родственниками или соседом своего отца.

Дельцы часто контролировали торговцев цветами, фруктами и овощами, а также чистильщиков обуви. Кроме того они поставляли рабочую силу для строительства железной дороги и шахт. В Чикаго юноши обходили частные и большие многоквартирные дома, предлагая фрукты и овощи, в то время как делец на улице охранял товар, который они пытались продать. Юноши быстро осваивали английские названия и цену товаров. Домохозяйки с большей радостью общались с ними, а не с грубыми, неуклюжими взрослыми. Они жили в переполненных подвалах или непроветриваемых помещениях, иногда располагавшихся прямо над конюшнями. Более симпатичные греческие юноши торговали цветами в парках и на торговых улицах, особенно в Нью-Йорке, они зарабатывали больше денег, и к ним лучше относились.

В 1890-е годы греки подмяли под себя весь бизнес чистильщиков обуви (ранее это была прерогатива итальянцев и чернокожих). У них были специальные кабинки и стулья на улицах, а особые стойки, где чистили обувь, находились также неподалеку от отелей, ресторанов, салунов, различных увеселительных заведений и вокзалов. Греки, скопившие немного денег в Америке, начали ввозить сюда молодежь, чтобы те работали на них чистильщиками обуви. Греческие юноши, чистильщики обуви, работали семь дней в неделю. Они вставали очень рано, чтобы успеть доехать до салона, который открывался после шести часов утра, их рабочий день продолжался до девяти или десяти вечера, в выходные им также приходилось подолгу работать. После закрытия молодые люди должны были протереть пол, почистить мраморную стойку и взять с собой все необходимые для чистки обуви предметы, чтобы дома помыть и высушить их, тем самым подготовив к следующему рабочему дню. Дилеры советовали им не откровенничать с любознательными соотечественниками, когда они чистили их обувь, и не учить английский. А самые жестокие дилеры просматривали всю приходящую им почту и то, что юноши пишут домой. Это делалось с целью, чтобы в греческих деревнях прекратились разговоры о жестоком обращении с их сыновьями. Средняя заработная плата, выплачиваемая дельцом за год, составляла 110–180 долларов. Это означает, что на каждом юноше делец зарабатывал от 100 до 200 долларов в год, а в некоторых районах больших городов — даже от 300 до 500 долларов.

Иногда греков нанимали в качестве штрейкбрехеров. Они не понимали значения происходящего, поскольку едва говорили по-английски, и им не хватало сообразительности. Один позорный случай произошел в Каньоне Бингхэм, на медной шахте, принадлежащей Гуггенхайму, расположенной на юго-западе от Солт-Лейк Сити. Дэн Джаклинг, управляющий Гуггенхайма, возглавлял Бингхэм, как будто это был «настоящий лагерь рабов, поддерживаемый государственной милицией Юты», как отметил семейный историк. Греки, в основном критяне, были самой многочисленной национальностью, работающей на этой шахте, — кроме них здесь также работали итальянцы, австрийцы, финны, болгары, шведы, ирландцы, немцы, японцы и англичане. Их контролировал делец по имени Леонидас Склирис из Спарты, обосновавшийся в Солт-Лейк Сити в 1897 году. У Склириса были свои рекрутинговые агенты в Греции, и он давал объявления в греческих газетах в Америке. Рабочие, которым он находил работу, платили ему в качестве вознаграждения первоначальный взнос и иногда производили дальнейшие ежемесячные отчисления. Говорили, что он брал первоначальный взнос в размере 20 долларов за то, что находил человеку работу, и устанавливал ежемесячную оплату в размере от 1 до 2 долларов на покупку одежды или подарков для мастеров. Весной или осенью Склирис мог потребовать заплатить 10 долларов якобы для того, чтобы не допустить увольнения рабочего.

В 1912 году в городе Мюррей, штат Юта, на заводе была прекращена забастовка с помощью штрейкбрехеров, предоставленных Склирисом. Это привело в ярость шахтеров из Бингема, особенно критян, которые вступили в шахтерский союз в надежде, что теперь они освободятся от гнета Склириса. Забастовка началась, бастующие с оружием заняли позицию на возвышенности со стороны каньона, откуда они могли не допустить штрейкбрехеров на рабочие места. Из Солт-Лейк Сити приехал губернатор Уильям Спри с 75 вооруженными помощниками, чтобы вытеснить забастовщиков с занимаемых ими позиций. Тем временем Склирис собрал группу штрейкбрехеров, в основном состоящую из материковых греков, чтобы прекратить забастовку, управляемую выходцами с Крита. Однако вскоре ему пришлось бежать в Мексику, потому что шахтеры выдвинули против него обвинение в вымогательстве. Забастовщики, вооруженные винтовками и динамитом, захватили шахту, поборов сопротивление милиционеров и охранников Гуггенхайма. Два шахтера были убиты, и вскоре к горькому отчаянию многих забастовка завершилась. Шахта вновь открылась, на этот раз там трудились мексиканские рабочие.

Многие мигранты потерпели поражение и упали духом в этом жестоком мире. Они решили вернуться в Европу. Однако многие в действительности всегда намеревались поступить подобным образом. Хорваты, работающие на американских заводах, фабриках, шахтах и на строительных площадках, скучали по Адриатическому побережью, островам, горам, холмам, полям и лесам своей родины, «практически каждый иммигрант из Хорватии, за исключением тех, кто женился на американках, и тех, кто становился в Америке богачом, мечтал умереть у себя дома». Старейшины общин, живущие на Венгерской равнине, приходили в ужас, если молодым людям поступали предложения поработать на фабрике в Будапеште. По их словам, Америка была менее чужеземной и менее удаленной землей, чем Уйпешт, поскольку люди часто возвращались обратно из Америки и очень редко из столицы.

Около 20 % жителей северных стран, мигрировавших в США. вернулись на родину. Обратная миграция увеличилась во время экономического кризиса в Америке, таким образом, пик возвращения шведских репатриантов пришелся на 1894 год, последовавший сразу же за финансовым кризисом в США в 1893 году. Пиковым годом возвращения переселенцев в Норвегию стал 1908 год, когда случилась паника, охватившая Уолл-стрит в 1907 году. Многие из эмигрантов изначально планировали вернуться из Штатов, после того как им удастся скопить немного денег. Часто репатрианты могли рассказать историю своего успеха. Но не всем нравились условия работы в Америке, и они скучали по родине. Репатрианты, вернувшиеся из Америки, привыкли к быстрому течению жизни, они любили изменения, а теперь оказывались в общинах, где существовали древние, неменяющиеся столетиями традиции и устои, часто освященные склеротическими церковниками. Неизбежно происходило столкновение ценностей. Карл Стааф, фермер из Миннесоты, рассказал Кнаплунду: «Мне потребовалось трижды съездить в Норвегию, чтобы понять, что мне нравится жизнь в Америке». Игнацио Силоне вспоминал, что в его родном краю итальянцы, возвращающиеся из Америки, чувствовали себя не очень комфортно. «Те, кому удалось скопить несколько банкнот и, спрятав их между жилеткой и рубахой (прямо под сердцем), вернуться в Фонтамара, через несколько лет теряли свои небольшие сбережения на высохшей и бесплодной почве родной земли и впадали в летаргию, храня подобно видению потерянного рая, воспоминания о яркой жизни за океаном».

По крайне мере одна треть хорватов возвращалась на родину из США со своими «кровью заработанными долларами». У некоторых искалеченных или больных шахтеров или рабочих сталелитейных заводов не оставалось иного шанса кроме как вернуться обратно. Другие пересекали Атлантику по десять раз и более и рассказывали истории о богатствах Америки. Тысячи хорватских деревень разделились на две группы: те, кто оставался дома, и те кто побывал в Америке. Репатрианты любили хвастаться, привлекать к себе внимание разнообразной одеждой и иным отношением к жизни, они держались очень независимо (некоторые говорили, что они ходят с важным, напыщенным видом). Их труд был лучше организован, они применяли сельскохозяйственные инновации или же могли начать свое собственное дело и с уважением относились к образованию. Они добавляли в свою речь английские слова или фразы, и в некоторых Далмацких деревнях американский английский стал вторым языком. Жизнь в республике сделала их безразличными к почитанию традиций: австро-венгерские и хорватские чиновники были шокированы их наглостью, когда те отказывались снимать головные уборы, находясь в административных зданиях. Многих раздражали стандарты деревенской жизни и медленное течение событий в сельской местности, и они возвращались в Америку. Возвращение американцев для Хорватии означало то, что будут уплачены налоговые задолженности, появятся новые поля, люди купят новые инструменты и скот, виноградники, пораженные тлей, будут выкорчеваны, посажены новые лозы, церкви починят и построят школы и больницы, а калекам и политическим заключенным будет оказана поддержка. Деньгами снабжались политические ссыльные и антигабсбургские политические группы. В деревнях строились новые дома, мостились улицы и ремонтировались мосты. В домах появились швейные машинки. Существовал также и местный патриотизм: иногда открывались библиотеки, основывались добровольные бригады пожарников, покупались колокола для церквей, несмотря на то что многие вернувшиеся из Америки пренебрегали деревенскими священниками и свысока относились к своим богобоязненным соседям, провозглашая себя вольнодумцами.

Американец немецкого происхождения, путешествующий на идущем на восток пароходе, на котором греки, испанцы, швейцарцы, немцы, македонцы, черногорцы, венгры и ливанцы возвращались на родину, заметил, что знание ими английского языка существенно различалось. Некоторые владели им практически в совершенстве, а другие умели только ругаться на английском. «Американские «нецензурные слова» это первое, что вы выучиваете, и последнее, что забываете». Другой американец немецкого происхождения, Эдвард Штейнер, описал свою поездку в Европу, во время которой он встретил ожесточенных, сломанных жизнью мужчин и подавленных, неряшливых женщин — потерпевших неудачу временных переселенцев. «Это ужасная страна! — пожаловался ему один рабочий из Центральной Европы. — Они не едят и не спят, куда-то бегут так же быстро, как бежит вода, которая приводит в движение деревенскую мельницу. За одну минуту они могут построить дом, а в следующее мгновение его разрушить, города растут подобно грибам и исчезают подобно траве во время налета саранчи. В городе, в котором я жил, воздух черный. Он настолько черный, что похож на сажу в дымоходе моей каюты, а вода, которую они пьют, напоминает суп из капусты. Машины двигаются, словно ураган, проносящийся над пустонью, и я скорее буду стоять среди тысячи бегущих лошадей, чем на одном кошмарном уличном перекрестке. Как ужасно слышать по утрам гудки, а эти мрачные цеха, где они пожирают железо и людей… Жара на улице обжигает, мучителен зной, стоящий в помещениях, а когда наступают холода, то в жилах леденеет кровь. Нет, нет! — и он застонал в ужасе от своих воспоминаний. — Мне больше не нужна Америка».