Глава седьмая Атлантические мигранты

«Бедные крестьяне, возделывающие почву и страдающие от голода — феллахи, кули, батраки, мужики, кафони — все они схожи друг с другом: они образуют нацию, расу, свою собственную церковь, но еще не встречались два бедняка, которые бы полностью походили друг на друга».

Игнасио Силоне. Фонтамара

«Наши пассажиры третьего класса с криком и шумом устремились на борт парохода, — написал офицер, служивший на лайнере компании «Кунард» «Карония» (Caronia), пришвартовавшемся в Ливерпуле незадолго до начала Первой мировой войны. — Они выглядели очень живописно, эти представители различных рас, в пестром разнообразии своей одежды, когда, казалось, бесконечной вереницей поднимались по трапу, неся в руках тюки со всем своим скарбом. Они жили внизу корабля, конечно же, их места не отличались роскошью, но все же были достаточно неплохими, а с учетом того, что их еще и кормили, билеты вполне соответствовали цене, которую за них заплатили. В конце концов, можно было потерпеть неделю проживания в некомфортных условиях ради того… чтобы стать американцами. Впоследствии некоторые из них превратятся там в миллионеров, а некоторые так и будут перебиваться случайными заработками, но магическое слово «Америка» манило их всех».

Что же означало это волшебное слово для иммигрантов? В большинстве случаев нечто невразумительное. Для выходцев из Ливана «Амерка» означала Австралию и Западную Африку, а также и саму Америку — «Я эмигрирую в ту часть Амерки, которая находится под управлением французов. Там очень жарко, и у людей черная кожа», — сказал как-то один сенегалец. Нирк (Нью-Йорк. Прим. перев.) означал Соединенные Штаты: «Они похожи на Ливан, там тоже есть столица и деревни, и я буду жить со своим братом в одной из деревень», — заявил ливанец, направляющийся в Чикаго. Молодая шведка, получившая письмо от своего жениха со штемпелем «Сопервилль», открытого всем ветрам местечка, расположенного в Иллинойской равнине, в котором из достопримечательностей есть почта и угольная шахта, посчитала его самым замечательным чудом Америки. Когда в Нью-Йорке она сошла с теплохода и увидела оживленные улицы и высокие здания, то подумала с удивлением: «Если это Нью-Йорк, то на что же тогда должен быть похож Сопервилль» Спустя 50 лет ее сын напишет величайшую биографию Авраама Линкольна. Щедрость «Америки» была настолько же смутной, как и ее местоположение. Три четверостишья «Американской песни», написанной Гансом Христианом Андерсеном и весьма популярной в Скандинавии, гласили:

«Деревья, которые стоят на этой земле,

Красивы — как это мило!

И по всей стране

Вы встретите столько девушек.

Если вы ищете одну настоящую,

Скоро у вас будет четыре или больше.

На этих лугах и полях

Растут пригоршни денег.

Утки и куры водятся в изобилии,

гуси приземляются прямо к вам на стол.

Вилки готовы, а птица подрумянилась,

ешьте сейчас, если сможете».

В 1890-е годы слово «Америка» было на устах всех живущих в России евреев. Коммерсанты произносили его, размышляя над своими счетами, рыночные торговки ссорились из-за него со своими соседками по прилавку, те, у кого в этом известном крае жили родственники, читали приходящие оттуда письма для просвещения своих менее удачливых знакомых. «Дети придумывали игру в эмигрантов, старики качали головами над горящим вечерним очагом и предсказывали бедствия тем, кто отваживался отправиться за океан; все говорили про Америку, но вряд ли кто-то знал хоть что-то конкретное про эту волшебную землю».

Многие вспоминали пятнадцатилетнюю Мэри Антин, чей отец решил перевезти свою семью в Бостон и уехал туда первым, до того, как туда переехали его жена и дети. Семья не могла нарадоваться, когда он заработал достаточно денег, чтобы купить билеты и заплатить необходимые взятки. «Наконец-то я еду в Америку! Да, да, наконец, это свершилось! Меня больше ничто не сдерживает! Разверзлись небесные врата. Звезды засияли солнечным светом. Ветра, дующие из космоса, прокричали мне: «Америка!», «Америка!»».

Луис Адамич вспоминает, как в 1907 году в его родную деревню Блато в области Крайна, в тот момент принадлежавшую Австро-Венгерской империи, вернулся один ее житель. «Этот человек покинул свой отчий дом и отправился в Соединенные Штаты, бедный крестьянин в домотканой одежде, с большими усами и котомкой за плечами. А теперь перед селянами предстал чисто выбритый американец, в синем шерстяном костюме, в застегнутых на пуговицы ботинках с длинными носами и каблуками из ластика, в черном котелке, блестящем целлулоидном воротнике, в кричащем галстуке, вы гляди вшем еще более ярко благодаря ослепительной булавке, которая, как многие судачили, сделана из настоящего золота. А два его чемодана из искусственной кожи, перевязанные ремнями, были набиты подарками, привезенными из Америки, для родственников и друзей из своей деревни». Адамич украдкой пробрался к этому обладателю несметных богатств, когда тот сидел под липой перед трактиром, «заказывая вино и колбаски — крайнские сосиски — для всех присутствующих, щедро вознаграждая аккордеониста за игру, и рассказывал об Америке, о ее богатстве и бескрайности, и о том, как он работал на угольных шахтах Западной Вирджинии и Канзаса и на прокатных станах Пенсильвании». В результате хвастовства этого новоиспеченного богача Адамич представил себе Америку «как невообразимо огромную страну, расположенную за тысячи миль через океан, несказанно увлекательную, взрывную, не поддающуюся сравнению с крохотной, спокойной милой Крайной. Эта земля, по его представлению, была полна движения и потрясений». Затем он решил, что «там очень быстро можно заработать целый мешок денег, приобрести несметные богатства, носить костюмы с белыми воротничками и начищенные до блеска ботинки, как ходят дворяне — и есть булку, суп и мясо не только по воскресеньям, но и в остальные дни недели».

Мама Адамича предупреждала его, что в Америке с людьми происходят несчастья. Один американец погиб во время аварии на шахте. Другие возвращались домой без рук или ног. Мужчина, проработавший на угольной шахте семь лет, вернулся домой умирать: «Очень худой, скрюченный и сломленный жизнью человек, с впалыми глазами, абсолютно лысый, кожа да кости, с выражением горести на лице». Когда он задыхался от кашля, его лицо становилось фиолетового цвета, глаза выкатывались из орбит, он хватался за грудь и пытался сделать глоток воздуха. Ораторы на националистических митингах осуждали Австрию за выселение добропорядочных словенских граждан в Америку, а Америку — за уничтожение добропорядочных словенских крестьян. Соединенные Штаты подрывали здоровье эмигрантов, калечили их тела, разрушали моральные устои, уничтожали их диалекты и лишали чувства собственного достоинства. Националисты поддерживали популярную историю, повествующую о злоключениях группы простых выходцев из Словении, которых привлекли поддельные блага Земли обетованной. В Америке их унижали иммиграционные власти, они стали жертвами шулеров, подверглись эксплуатации землевладельцев, жесткому обращению со стороны управляющих шахтами и владельцев предприятий и были обречены на голод и нищету.

Офицер «Каронии» сказал, что их пассажиры имели твердое намерение стать американцами; но что же это означало — называться американцами? Спустя несколько лет после того, как стремящиеся к новой жизни поднялись на борт «Каронии», Сомерсет Моэм провел 10 дней, путешествуя по Транссибирской железной дороге из Владивостока в Петроград вместе с коммивояжёром из Филадельфии. «Он гордился своими английскими предками, но также гордился и тем, что родился в Америке, хотя для него Америка была маленькой полоской земли, протянувшейся вдоль побережья Атлантики, а американцы представляли собой кучку людей английского или голландского происхождения, чья кровь никогда не была запятнана примесью чужеземной крови. Они свысока смотрели на немцев, шведов, ирландцев и других жителей Центральной и Восточной Европы, которые как незваные гости наводнили Соединенные Штаты в течение последнего столетия. Он не обращал на них внимания, подобно тому как девица, ведущая уединенный образ жизни, отводит свой взор от фабричных труб, покушающихся на ее затворничество». Когда англичанин упомянул в разговоре миллионера немецкого происхождения, которому принадлежали лучшие картины в Америке — без сомнения, это был Питер Уайденер из Филадельфии — житель Новой Англии ответил, что бабушка миллионера была отличной поварихой. «Моя двоюродная бабушка Мария очень сожалела, когда та оставила свою работу и вышла замуж. Она говорила, что не знает никого, кто бы мог испечь такие вкусные яблочные блины». Мужчина, возможно, и был «транспортным королем» Америки, в чей особняк был перевезен расписанный Тьеполо потолок, но узнавали его благодаря бабушкиным блинам.

В Америке высокий железный забор классового различия принял в штыки смешанные национальности.

Официальная статистика учитывала людей как русских, итальянцев, немцев или австро-венгров, но провинции были более важны, чем национальности. Под «русскими» подразумевались также финны, украинцы и ашкенази из западных царских провинций. Мировоззрение и опыт сицилийцев и неаполитанцев отличались от менталитета жителей Тосканы, Пьемонта или Ломбардии. Немцами называли выходцев из Черного леса из земли Вюртемберг, а также пруссаков. Среди австро-венгерских иммигрантов (пик иммиграции пришелся на 1907 год и составил 338 452 человека) были хорваты, словенцы, немцы, мадьяры, поляки, словаки и евреи. Эмигранты из отдаленных горнодобывающих районов графства Корнуолл говорили на ином диалекте и составляли устойчивые родственные группы, они обладали иным характером иммиграции, не схожим с английским, не говоря уже о жителях Шотландии и Уэльса.

Некоторые идеалисты надеялись, что столь разные народы — спасающиеся от тяжелой нищеты и политических преследований — оставят позади свои различия и превратятся в американцев. «Америка это божий горн, великий плавильный котел, где плавятся и переформируются все европейские расы, — провозгласил главный герой пьесы Израэля Зангвилла «Плавильный котел» (1908). — Вот стоите вы, добрые люди, а я думаю, когда смотрю на вас на острове Эллис… пятьдесят языков и прошлых жизней и пятьдесят историй кровной ненависти и соперничества… Немцы и французы, ирландцы и англичане, евреи и русские — в горне вместе со всеми вами! Бог сотворяет американцев!»

Легко ли проходила ассимиляция? Была ли она желанна? На въезде в нью-йоркскую гавань стоит серо-зеленая Статуя Свободы, про которую один русский пассажир третьего класса в 1913 году рассказывал своему попутчику, что это надгробный памятник Колумбу. Каждый американский школьник знает бессмертный гимн «Новый Колосс», написанный Эммой Лазарус, чьи популярные строчки вырезаны на Статуе Свободы:

«Отдайте мне всех тех, кого гнетёт жестокость вашего крутого нрава, — изгоев, страстно жаждущих свобод…»

Но многие американцы — подобно янки, путешествующему на поезде в Петроград, — не хотели, чтобы американская нация ослабевала или приобретала токсичный привкус иностранного присутствия. Банкир из Питтсбурга Томас Меллон, родившийся в ирландской лачуге и маленьким мальчиком в каюте третьего класса приехавший в Америку, впоследствии возражал против переселенцев. «В последнее время эта страна превратилась в убежище для расточителей, головорезов и других деклассированных элементов Старого Света, — предупреждал он в 1885 году. — Каждый вор, маньяк или убийца, кому становилось невыносимо жить у себя дома, решался на побег, если у него это получалось, в Америку. Он знает, что у нас нет сильной власти, что здесь у него больше шансов остаться безнаказанным… Диспропорция развращенных и опасных классов не способствует нашему будущему спокойствию». Еще более поразительным стало мнение Луиса Адамича, прибывшего в Нью-Йорк через Гавр в 1913 году на пароходе «Ниагара». Вместе с ним на этом корабле путешествовали поляки, словаки, чехи, хорваты, словенцы, боснийцы, евреи, греки, турки, немцы, австрийцы и итальянцы. По прошествии 20 лет Адамич напишет: «Иммиграция в немалой степени виновата в том факте, что в настоящий момент Соединенные Штаты представляют из себя скорее джунгли, а не цивилизацию — страну, находящуюся в глубоком экономическом, социальном, духовном и интеллектуальном хаосе и бедственном положении».

Мигрантами становились люди, которые в своей жизни не видели будущего, которым не хватало счастья и которые ощущали себя бесполезными, но в то же самое время не хотели идти ко дну. Ими двигали негативные мотивы: они знали свои страхи, они чувствовали презрение к себе и свою отверженность более ясно, чем им бы этого хотелось. Им легко было знать то, что они презирают, поскольку это находилось в непосредственной близости от них. Они были не вполне уверены в том, что доставляет им восхищение, поскольку видели это только расплывчато и издалека. Иммигранты пытались избежать скатывания вниз по социальной лестнице; это были люди, принадлежавшие не к самому низшему социальному или экономическому слою общества, они пытались сохранить чувство самоуважения или то, что историки называют статусом.

Ийеш Дьюла в своем классическом произведении «Люди пусты» обсуждал изменения, происходящие в огромных агломерированных усадьбах венгерской равнины. Пережитки крепостного права сохранялись там до 1880-х годов, и через четверть века в эпоху «Титаника» началась ностальгия по комфорту и безмятежной жизни тех времен. Когда дедушка из деревни Небанд женился, за душой у него было шесть пар обычных широких брюк, шесть рубах, отделанных бахромой, и шесть рубах с круглым воротом. Кроме того, у него были две пары высоких ботинок, настоящая серебряная трость и овечий тулуп. «А сколько рубашек, спросите вы, в настоящий момент находится в гардеробе у работающего парня? Что же на самом деле теперь едят люди? Во времена наших дедушек жены носили обед мужьям, работающим в поле, в огромных деревянных чашах: «уже за целую милю овчарки поднимали головы, когда чуяли запах тушеного мяса с паприкой, распространяющийся как мерцающая змейка среди тысяч ароматов поля». В те времена не было бедняков, «нищие-попрошайки ездили на телегах». Эта спокойная эпоха канула в лету с появлением железной дороги. Двигатели и вагоны полностью изменили облик находившихся вдалеке друг от друга самодостаточных, замкнутых, задержавшихся в своем развитии сельских поселений. Городские рынки стали доступны, пшеницу, так же как и скот, можно было транспортировать, пастбища были распаханы, и крестьяне, всегда собиравшие и обрабатывающие урожай, сами были заменены машинами. Крестьянские наделы были поделены на еще более маленькие участки земли, детям пришлось пойти в услужение или превратиться в безземельных рабочих. По мере того как увеличивалось количество людей, принадлежавших этому классу, по мнению Ийеша, «тем больше стонала и трескалась у них под ногами земля, подобно льду под тяжестью толпы». Эта ориентированность на сохранение статуса вызывала двойное беспокойство, потому что Пуста управлялась негибкой кастовой системой, которой бы позавидовала сама Кэролайн Астор из Нью-Йорка с ее группой «Четыре сотни». Сын управляющего был уверен в том, что тоже станет управляющим; сын господина, даже если работал как ломовая лошадь, становился господином, когда достигал определенного возраста. Дети рабочих навсегда сохраняли свой статус. Что касается того, чтобы сделать из погонщика лошадей погонщика волов, с таким же успехом можно было попытаться превратить белого янки в негра. Даже очень редкие браки, случавшиеся между этими семьями, рассматривались как незначительные расовые погрешности».

После земельной реформы в Габсбургской империи в 1848 году крестьяне стали свободными собственниками. Они видели себя частью незыблемых традиций, уходящих корнями в далекое прошлое, и исполняли свой долг перед родом и будущими поколениями. Господа стояли над ними, но батраки и рабочие были еще ниже по социальной лестнице. Эти землевладельцы процветали в австро-венгерских провинциях, где земля завещалась одному наследнику, но терпели поражения в тех областях, где после смерти главы семейства земля делилась между всеми его детьми. Раздел земли в каждом поколении означал, что многие земельные наделы становились слишком маленькими, чтобы прокормить семью. В 1910 году Эмили Болч «насчитала тридцать человек, одновременно вспахивающих землю, каждый из них возделывал свою часть одного большого открытого, целого поля — участки не были обнесены забором, изгородью или стеной, они были огорожены лишь небольшими канавками тридцати сантиметров (около фута) в ширину, на которых нельзя было ничего сажать». Некоторые наделы были настолько узкими, что людям приходилось проходить по земле своих соседей, когда они вели тянущую плуг лошадь. Когда земля делилась между сыновьями умершего человека, то участки разделялись по длине; в противном случае у одного сына мог оказаться солнечный склон или богатая плодородная земля, а у другого участок в тени, и бедная, песчаная почва. В некоторых районах мелкие землевладельцы не могли прокормить семьи на своем клочке земли, у них накапливалась задолженность, и они попадали в полную зависимость от кредиторов: крестьянину, который не мог произвести выплаты по кредиту или обремененному детьми, которым он не мог обеспечить сносное наследство, было суждено испытать унизительное понижение своего статуса и статуса своих детей до самого низкого уровня — безземельного рабочего. Именно это болезненное унижение двигало словаками, поляками и украинцами, когда они покидали свою родину и отправлялись за океан или отправляли своих сыновей в новую землю, откуда те привозили заработанные там деньги. Ийеш писал: «Эмигранты будут выполнять любую работу в отдаленных уголках мира, потому что только дома они считают себя настоящими людьми».

Спартанцы, приезжавшие в США с 1870-х годов, представляли из себя греческие эквиваленты Отцов Пилигримов. Приблизительно около 75 % мужчин в возрасте от 18 до 35 лет покинули Спарту за период 1870–1910 годов, в основном они отправились в Соединенные Штаты. Эти люди очень редко были бедны, поскольку везли с собой деньги, вырученные от продажи скота или земли. Батраки были неизвестны как класс: если в Греции нужны были рабочие, то их нанимали в Албании, Болгарии или Черногории. Крестьян возмущал высокий уровень налогообложения, до 1913 года налоги собирали частные сборщики налогов, которые решали, когда урожай должен быть собран, независимо от того, созрел он или нет. Было также тяжело взять денежную ссуду, чтобы вложить ее в развитие земли или оборудование, поскольку проценты были грабительскими. Эмиграция из провинции Аркадия увеличилась после 1892 года и в конце концов превысила эмиграцию из Спарты: крестьяне выкорчевывали свои оливковые рощи, чтобы на их месте посадить виноградники и начать продавать виноград в больших количествах, тем самым приводя к обвалу цен на него. Говорили, что в некоторых частях провинции Коринф из взрослых мужчин остались только священники да школьные учителя. Районы, в которых было больше всего иммигрантов, процветали благодаря деньгам, которые те присылали своим семьям из Соединенных Штатов.

Эмигранты покидали свои деревни поодиночке, группами, с родственниками и соседями и как часть целой цепи мигрантов. Йозеф Бартон рассказывал, что сицилийцы спускались из своих годных деревень в порт Сайт’ Агата, откуда направлялись в Палермо или Мессины или же прямо в Неаполь, где ожидали, когда в порт зайдет пароход, уже наполовину заполненный Галицкими поляками, выходцами из Черногории и Словении, севшими на борт в Триесте. Жители румынских деревень шли пешком до железнодорожных станций, садились на поезд, идущий до центрального железнодорожного узла в Сибиу, и оттуда отправлялись в долгое путешествие до Бремена или Ганновера, или же (после 1910 года) до более близкого места назначения — Триеста. «По мере того как поезд продвигался на север через Алфолд и далее по равнине реки Тиса, венгерские крестьяне из больших болотистых хозяйств (пустошей) толпились на остановках. В Кошице, на краю великой венгерской равнины и словацких холмов, большая группа словаков ждала своего часа, чтобы сесть на поезд, двигающийся так же как и другие в сторону Бремена или Ганновера». Среди них было совсем немного говорящих по-немецки людей, миссия которых состояла в том, чтобы по мере возможности смягчить позицию официальных лиц Габсбургской и Гогенцоллернской империй, препятствовавших продвижению эмигрантов.

Изабель Каприелян-Черчилль, историк армянской диаспоры, пишет, что мужчины из городка Кегхи, оказавшиеся на «Титанике», «путешествовали не как частные лица, единолично принимавшие решения, они передвигались как члены родственных или клановых групп, а также как часть регионального или миграционного каравана. Иногда они прокладывали себе новые пути, иногда шли по стопам своих отцов, дядей и старших братьев». Существовала обширная международная сеть братьев, дядей, кузенов, где «люди обменивали деньги и обменивались информацией о препятствиях и подводных камнях, ожидающих их в пути, о правительственных постановлениях, агентах, работе и проживании. Очутившись в неизвестном и пугающем мире, вдали от привычного уклада жизни, люди считали делом чести семьи и деревни поддерживать друг друга.

Они ожидали помощи друг от друга. Через моря и страны по всей цепочке мигрантов могла разлететься позорная весть о человеке, отказавшемся помочь своему брату в беде. Эти цепочки взаимопомощи, основанные на любви, уважении и прагматизме, сохраняли сплоченность мигрирующих армян. Созданные ими «караваны» охватили полмира: от Кегхи до Константинополя, Александрии, Варны, Софии, Батуми, Тифлиса, Баку, Марселя, Ливерпуля, Бостона, Восточного Сент-Луиса, Детройта, Трои/Уотервлиета, Нью-Йорка, Брантфорда и обратно».

Судоходные компании и их агенты подстегивали волну эмиграции. Например, до 1873 года существовала незначительная эмиграция из Исландии — несмотря на эпидемию овец и уменьшение улова рыбы — а затем «Монреаль Оушн Стимшип Компани» (Montreal Ocean Steamship Company), больше известная как «Линия Аллен» (Allan Line) открыла там иммиграционное агентство. К 1880-м годам «Линия Аллен» в одной только Норвегии имела уже 400 местных агентов — торговцев, хозяев гостиниц и учителей, а сотрудники железной дороги и почты в дополнение к этому раздавали людям специальные агитационные буклеты. Около 500 жителей Исландии зарегистрировались на первый теплоход «Линии Аллен», идущий в США (36 других отправились в Бразилию); и к концу 80-х годов XIX века на каждую тысячу исландцев приходилось 27 эмигрантов — это был самый высокий показатель среди всех северных стран. Во всех главных европейских портах можно было встретить эмиграционных агентов, работающих на судоходные компании, в основном за комиссионные. Они распространяли брошюры и рекламные материалы, предлагали более приемлемую цену за билеты (поскольку дешевизна переезда играла очень важную роль, когда люди принимали решение, способное изменить всю их жизнь). Они возглавляли сеть местных агентов в удаленных провинциях, а также «янки» — тех, кто эмигрировал ранее и на короткое время вернулся домой и кому платили за помощь новым мигрантам во время их первой поездки в Америку.

Рекламные и агитационные материалы, издаваемые пароходными компаниями, были очень привлекательными. Это были целые поэмы, похожие на поэмы великих поэтов, восхвалявшие богатство Америки. В Греции пароходные компании проводили агитацию в сельских районах, в кофейнях и магазинах развешивали рекламные плакаты с изображением лайнера, на всех парах пересекающего Атлантику. Один агент распространял отрывок статьи, предположительно из греческой газеты, напечатанной в Нью-Йорке, где описывалось, как бедный мальчика из Фессалии приехал в Цинциннати, открыл там маленький кондитерский магазин и за восемь лет смог обзавестись четырьмя фабриками и накопить 200 000 долларов.

Хорваты, владеющие барами в Чикаго и Питтсбурге, выполняли функции агентов пароходных компаний, и при помощи конфедерации организовывали транзитные маршруты — из хорватских деревень прямиком в свои бары. На «Титанике» плыли молодые хорваты — Томо и Мате Покрнич из Вуковара, Иван Штрилич из Широка Кула, три подростка по фамилии Орехович из Конского Брода, четверо сельскохозяйственных рабочих из Кулы по фамилии Чачич, все они направлялись в южный Чикаго. Билеты им помог приобрести швейцарский агент Йоханн Исидор Бюхель, и эти люди без всякого сомнения следовали по маршруту, организованному хозяевами баров. За период между 1880 и 1914 годами в Америку переехало примерно 600 000 хорватов. Местные агенты сильно преувеличивали, когда рассказывали об изобилии работы и уровне американских зарплат. Это побуждало крестьян продавать свое имущество или же брать деньги взаймы с процентной ставкой, равной чуть ли не 50 %, чтобы купить билет. Агенты собирали группы новых мигрантов и отправляли их в путешествие из порта Фиуме через Геную в Нью-Йорк. В Нью-Йорке их встречал другой агент из этой же цепочки и отправлял людей далее к месту назначения, где они поступали в распоряжение мастеров металлургических заводов, подрядчиков, занимающихся строительными работами или же управляющих шахтами.

На борту «Титаника» находилось около 80 ливанцев — они были частью эмиграционного потока, начавшегося 20 годами ранее. Поскольку эти люди мигрировали из Сирии, провинции Османской империи, частью которой до 1917 года была гора Ливан, то их называли сирийцами. На каменистой почве горы Ливан главным образом росли тутовые деревья, но цены на шелк упали, и к 1896 году эмиграция из Сирии — в основном марониты, мелькиты и восточные православные христиане плюс еще менее 10 % суннитских и шиитских мусульман — составляла примерно 5500 человек в год. К 1914 году это количество равнялось уже 15 000–20 000 человек. В целом, за период 1860–1914 годов около 350 000 человек купили билеты на пароходы, чтобы эмигрировать из страны; две трети из них отправились в США, а все остальные в Южную Америку. Как и повсюду, благополучие людей, возвращающихся в свои родные деревни в кожаных ботинках и с золотыми часами, чтобы выбрать себе невесту, навестить семью или же чтобы насладиться заслуженным выходом на пенсию, побуждало новую волну эмиграции. Люди также решались попытать своего счастья в Америке, когда в их деревни приходили письма, в которых часто были вложены денежные переводы (к 1910 году таких переводов поступало на сумму примерно 800 000 фунтов стерлингов в год). Агентства судоходных компаний открылись в Бейруте и Триполи, они посылали своих сотрудников в деревни в поисках дешевой рабочей силы для Америки. Вспоминает человек, который эмигрировал в 1895 году вместе с 72 своими односельчанами: «Это было подобно золотой лихорадке». Все они хотели добраться до Нью-Йорка, а недобросовестные агенты сажали их на корабли, отправляющиеся в Канаду, Мексику и даже в Австралию. Один из таких обманутых, Джулиан Слим Хаддад приехал в Мексику в 1902 году в возрасте 14 лет, не зная ни одного слова по-испански. Его сын Карлос Слим, заработавший миллиарды благодаря телекоммуникациям, в 2010 году был признан самым богатым человеком в мире.

Первоначально разрешения на поездки в зарубежные страны выдавались только людям, занимающимся коммерцией, но в 1899 году их стали выдавать и рабочим, после того как официальные лица Османской империи осознали, что ограничения в выдаче разрешений способствуют развитию бизнеса посредников, контрабандой переправляющих людей за границу. В 1900 году существовало 10 таких корыстных подлецов, на которых работало 80 человек. Они давали взятки портовым чиновникам и охранникам, чтобы те выпустили из Османской империи людей, не имеющих права на выезд (людей без разрешения на зарубежные поездки и мусульман призывного возраста). Мусульмане призывного возраста маскировались под христиан-ливанцев, чтобы попасть на борт корабля, другие же, пытающиеся выехать незаконно, прятались в лесу до наступления глубокой ночи. А затем на шлюпках их доставляли на корабль. Вскоре мошенники, занимавшиеся контрабандой людьми, переключились на табак, порох, огнестрельное оружие и заработали гораздо больше денег, обирая ливанцев, возвращающихся в Бейрутский порт из-за границы со своими сбережениями. Оставшиеся дома завидовали инициативе и успеху мигрантов, и поэтому им нравилось запугивать, грабить, лишать собственности и унижать их. Официальные лица Османской империи, военные офицеры, местные чиновники, иностранные консулы, агенты судоходных компаний, грузчики и лодочники — все наживались на прибыльном миграционном бизнесе.

Марсель, подобно Бейруту, представлял из себя порт, в котором существовало большое количество туристических агентов, зарабатывающих себе на жизнь благодаря процессу миграции. Туристическим агентам принадлежали кофейни, продуктовые лавки и постоялые дворы. Их использовали в качестве знающих брокеров, агентов судоходных компаний, банкиров, писарей и переводчиков. Их заработки зависели от их репутации, от того, как они помогали своим клиентам справиться со всеми формальными процедурами, необходимыми при переезде через океан. Некоторые агенты были честны. Некоторые же сажали своих клиентов на борт пароходов, следующих через Атлантику, путем подкупа моряков или портовых властей. Другие практически отбирали у иммигрантов все их сбережения, помещали их в переполненные каюты с антисанитарными условиями и держали их в неведении. Для путешественников порт Марселя являлся местом, где их взорам открывались необычные виды, а обоняние ощущало удивительные запахи. «Здесь, — написал возбужденный путешественник, — можно увидеть бочки, ящики, балки, колеса, рычаги, кадки, лестницы, клещи, молотки, мешки, одежду, палатки, телеги, лошадей, двигатели, машины, резиновые трубы. Здесь в воздухе витает опьяняющий запах, который возникает, когда вы храните тысячу гектолитров скипидара рядом с несколькими сотнями тонн сельди; когда источают свои ароматы бензин, паприка, помидоры, уксус, сардины, кожа, гуттаперча, лук, селитра, метиловый спирт, мешки, обувные подошвы, холсты, бенгальские тигры, гиены, козлы, ангорские кошки, волы и турецкие ковры».

Во время массовой миграции итальянцев в 90-е годы XIX века, перевозка мигрантов являлась пиратством по своей сути. Агенты, занимающиеся эмигрантами, заманивали крестьян из отдаленных селений на маленькие отслужившие свой век парусные суда или пароходы, например, корабли, построенные для перевозки угля, которыми часто управляли (иногда беря их в аренду) эксплуататоры, чем-то похожие на работорговцев. Агенты обманывали своих клиентов и отправляли их в путь на судах судоходных компаний, которые выплачивали им самые высокие комиссионные. Это не были самые безопасные или быстроходные корабли, и иногда они даже не следовали в том направлении, которое выбрали эмигранты. Пассажиры ехали в трюме вместе с грузом, конкуренция была настолько высока, что билет стоил всего 60 лир. Медленная скорость этих пароходов оборачивалась тем, что во время длительного путешествия за борт отправлялись тела многих умерших пассажиров. Когда 500 человек оказывались втиснутыми в 500 кубических метров пространства, в таких условиях иногда во время только одного перехода умирало до 30 детей. С 1903 года власти США затребовали, чтобы в портах отправления проводился медицинский осмотр мигрантов, чтобы отстойники острова Эллис не были перегружены эмигрантами, ждущими отправки обратно, так как они не подходят работодателям по состоянию своего здоровья. Этих эмигрантов отправляли домой за счет судоходной компании. Чтобы избежать подобных расходов, сотрудники финансируемой британцами компании «Принц лайн», в которой работали в основном итальянцы, включали имена пассажиров, не прошедших медицинский осмотр в итальянских портах, в список членов экипажа. После уплаты дополнительной мзды на борту корабля мнимые члены экипажа могли покинуть корабль по прибытии в Нью-Йорк. Таким образом, корабли пересекали Атлантику, с экипажем, половина которого не могла отличить руль от компаса. Это естественно представляло угрозу для безопасности. Но ситуация начала улучшаться после того, как в 1907 году корабли недавно созданной при финансовой поддержке королевской семьи Италии компании «Ллойд Сабаудо Лайн» (Lloyd Sabaudo line) начали курсировать по маршруту Генуя — Неаполь — Палермо — Нью-Йорк. Эта компания была оснащена современными судами, с патриотическими названиями — «Принципи ди Пьемонте» (Principe di Piemonte) и «Регина д’ Италия» (Regina d’Italia).

Что же представляло из себя это путешествие для мигрантов? Отъезд семей вызывал переполох в общинах. Деревушка Карклэйз, неподалеку от города Санкт Остелл в графстве Корнуолл, когда-то была местом, где находилась самая большая в мире открытая оловянная шахта. В конце XIX века здесь добывали глину для производства фарфора, но после 1905 года мужчины уехали на заработки в Америку и впоследствии перевезли туда своих жен и детей. На самой высокой точке широко раскинувшейся деревни стояло здание Методистской церкви; там по воскресеньям, перед тем как следующая группа эмигрантов должна была покинуть деревню, проповедник всегда зачитывал вслух пастве их имена, а потом все исполняли «Храни вас Боже до нашей следующей встречи». В городе Карловац в Хорватии мигранты ходили в церковь за день до отъезда и, смахивая слезы, получали благословление священника. По вечерам они в последний раз заходили в гости к своим соседям. Проведя бессонную ночь, они шли по деревне с песнями, чтобы излить скорбь своих сердец. Когда поезд подъезжал к станции, один наблюдатель написал в 1910 году: «Было столько слез и рыданий, поцелуев и объятий! Это было душераздирающее прощание, такое впечатление, что людей провожали так же, как провожают приговоренных к смерти». Все жители деревни Чанахчи, что в Армении, пришли в 1910 году на праздник Вардавар (один из главных праздников Армянской церкви, самый большой летний праздник. — Прим. перев.), чтобы сказать последнее «прощай» группе односельчан, мигрирующих в Канаду. «Деревенский священник отслужил службу. Женщины рыдали так сильно, что можно было подумать, что они отдают своих детей в качестве жертвоприношения языческим богам». Они толпой отправились на мост, остановились и оттуда бросили прощальный взгляд на свою деревню. Ее было плохо видно из-за тяжелого тумана, неожиданно он рассеялся, и перед людьми предстала гора Сент-Лайт. Послав ей воздушный поцелуй, мигранты двинулись в путь.

В одно воскресное утро, в 1906 году, мальчик с норвежской фермы по имени Пол Кнаплунд стоял на палубе отплывающего парохода и махал рукой, прощаясь с родителями и сестрами, чьи силуэты виднелись на фоне восточного неба, когда они стояли на крутом отвесном склоне, расположенном над гаванью. Семья Кнаплундов жила на острове Солстеранг неподалеку от фьорда Бодо, провинциальной столицы района Нордланд, за Полярным Кругом. Корабельный винт вспенил воду, и пароход на всех порах проплыл вдоль фьорда, а мальчик так и продолжал смотреть на исчезающую из вида семью. Его родственники, медленно развернувшись, с тяжелым сердцем возвращались домой. Кнаплунд почувствовал тоску и одиночество. Ему пришлось сделать одну пересадку, и наконец молодой человек очутился в Тронхейме, вде целая толпа агентов из конкурирующих атлантических судоходных компаний ожидала эмигрантов на пристани, чтобы наброситься на самых перспективных из них. Как в Тронхейме, так и во время всего путешествия в Америку, Кнаплунд «ощущал, что является какой-то падалью, на которую слетаются стервятники, или же одной из овец, которых нужно собирать в стадо и загонять в надлежащий сарай». Чем-то Кнаплунд отличался от других, поскольку он покидал родной остров не в надежде заработать много денег, а с целью получить образование. В этом он преуспел, поскольку спустя несколько десятилетий он стал одним из главных американских историков, занимающихся проблемами британского империализма.

В Тронхейме эмигранты сели на борт «Тассо», старой лохани, принадлежащей судоходной компании «Уилсон Лайн», которая занималась грузовыми перевозками между городом Гулль и Скандинавией и заработала состояние на транспортировке древесины. «Уилсон Лайн» принадлежал самый крупный в мире флот торговых судов. Компанией владели два брата, которые превратили Гулль в порт, соперничающий с Лондоном и Ливерпулем, и накопили настолько большое состояние, что старший брат получил пэрство. Новоиспеченный Лорд Нанбёрнхоулм купил великолепное имение «Вортер Прайори» у последнего Лорда Манкастера. К зданию он добавил большой роскошный зал с мраморной лестницей в итальянском стиле и поставил на входе высокие часы в виде башни. В этом перестроенном особняке было около сотни комнат. Вортер стала образцовой деревней миллионера, расположенной на зеленой равнине Йоркшира, с причудливо подстриженными тисовыми деревьями и милыми крытыми соломой домиками. По обеим сторонам дорог, ведущих в деревню, располагались живые тисовые изгороди, чем-то напоминавшие темные зеленые туннели. Красивая речушка протекала по равнине и питала водой озеро парка Лорда Нанбёрнхоулма, площадью в 300 акров. Это было место редкой красоты и роскоши, «которое должно быть стоило кучу денег», как заметил один гость, «чья ванна была размером с гостиную какого-нибудь особняка на Итонской площади». В отличие от всего этого пассажиры третьего класса на пароходе «Тассо» размещались в двух больших помещениях. Одно предназначалось для мужчин, а другое для женщин, а на полу лежал толстый слой опилок, чтобы поглощать рвотные массы пассажиров во время качки. Спальные места были поделены на части, в каждой секции могли разместиться четыре человека. Матрасы и простыни отсутствовали. Пассажирам выдавали одеяла, между которыми, несмотря на то, что недавно они побывали в прачечной, все равно попадались мертвые крысы.

Вечером, когда пароход «Тассо» отправлялся из Бергена в Ставангер, пассажиры пребывали в приподнятом настроении; но Кнаплунд осознал, что нет ничего лучше, чем толпа людей, если вы хотите ощутить полное мрачное одиночество. Палубы и нижние трюмы заполнились провожающими; произносилось бесчисленное множество тостов, слышался звон бокалов, люди кричали и пели, и это было самое захватывающее зрелище из всего, что когда-либо видел молодой человек. «Казалось, что отъезжающих пришло провожать огромное количество друзей, люди радовались и были твердо уверены в том, что обязательно найдут в Америке по крайней мере одну золотую шахту. Когда корабль начал отходить от пристани, над водой слышались крики и заверения в вечной дружбе. Только Кнаплунд казался ужасно одиноким».

Теплоход лорда Нанбёрнхоулма «Тассо» перевез юношу через Северное море в город Гулль. Эмигрантов собирали в группы, выводили из доков и сажали в огромные конные повозки, которые затем отвозили их на вокзал. Жители города рассматривали их так, как если бы они были экзотическими чудищами, направляющимися в цирк. Кнаплаунд был взволнован, смущен и переполнен впечатлениями от видов, звуков и захватывающей странности этого английского порта. «Тяжеловозы с большими щетками, большие повозки, водители, кричащие на незнакомом языке, уличные вывески, необычно выглядящие дома — все казалось таким чужим». Впервые в жизни он ехал на поезде: все, что видели эмигранты, казалось таким новым и увлекательным. «Эмигранты были родом из страны, где было очень мало промышленных предприятий, и поэтому дым над английскими городами казался им ужасным, а сельская местность, напротив, показалась очень зеленой и вместе с тем очаровательной. Узоры из живой изгороди привлекали к себе особое внимание, в Норвегии такого не было».

Кнаплунд наслаждался поездкой на поезде. Однако путешествие Мэри Энтин и ее матери, которые ехали из России, оказалось пугающим: «Нас, эмигрантов, согнали в большую толпу на станции, погрузили в автомобили и возили из одного места в другое, как скот». Подобно тому как английский Гулль смутил Кнаплунда, так же и Мэри Энтин потерялась, очутившись впервые в жизни в водовороте большого города — в Берлине. «У меня даже сейчас кружится голова, когда я вспоминаю о том, как нас захватил вихрь этого города, — вспоминала она впоследствии. — Огромные толпы людей, этого мы никогда не видели раньше, спешащие куда-то, заходящие и выходящие из разных огромных зданий, как в танце мелькающие перед нашими глазами. Незнакомые вывески, великолепные дома, магазины, люди и животные — все это смешалось в одну большую перепутанную массу… Моя голова пошла кругом. Я не видела ничего кроме поездов, депо и толп народа — толп народа, депо, поездов — снова и снова, без конца и без начала, все это кружилось в каком-то сумасшедшем танце! Мы ехали все быстрее, и с увеличением скорости усиливался шум. Колокольчики, свистки, лязг локомотивов, голоса людей, крики уличных торговцев, стук лошадиных копыт, лай собак».

Позже Энтин подверглась насильственной процедуре дезинфекции. Описание Мэри этого унизительного, бесчеловечного испытания, кажется, напоминает испытания, выпавшие на долю евреев, которых спустя почти полстолетия нацисты на поездах повезут в лагеря смерти. «Наш поезд остановился в огромном, пустынном поле, напротив одиноко стоящего деревянного дома и большого двора, проводник приказал пассажирам поторапливаться и покинуть поезд, — вспоминает Мэри. — Нас загнали в одно большое помещение, единственную комнату в доме, а оттуда вывели во двор. Там нас встретило большое количество людей — мужчин и женщин, одетых в белое. Женщины занимались пассажирками и их дочерьми, а мужчины — всеми остальными. Здесь произошла еще одна сцена недоуменного замешательства — родителей разлучили с детьми, и малыши начали плакать». Одетые в белое немцы раздавали указания, сопровождающиеся криками «Шнель! Шнель!» (Быстрее! Быстрее!) ошеломленным, напуганным и смиренным путешественникам. «К нам подошел человек, чтобы проверить нас, как будто бы установить нашу ценность; странно выглядевшие люди водили нас подобно бессловесным животным, беспомощным и неспособным оказать хоть какое-либо сопротивление. Детей мы не видели, но они плакали так, что на ум приходили самые ужасные мысли, нас самих завели в маленькую комнату, где на небольшой печке кипятился огромных размеров чайник. С нас сняли одежду, а тела протерли каким-то скользким веществом, которое могло быть чем угодно. Затем без предупреждения на нас вылили огромное количество теплой воды».

Наконец, группа Энтин добралась до Гамбурга, где их «еще раз построили в шеренгу, допросили, дезинфицировали, зарегистрировали и одели в специальную одежду». В течение двух недель людей держали на карантине в условиях, схожих с условиями переполненной тюрьмы, «они спали рядами, подобно больным в госпитале, утром и вечером была перекличка, и три раза в день им выдавали небольшое количество еды; за нашими огражденными решетками окнами не было даже намека на свободный мир. В сердцах мы ощущали тревогу и тоску по родине, а в ушах звучал незнакомый голос невидимого океана, который одновременно притягивал и отталкивал нас».

Американский чиновник Фьорелло Ла Гуардия отвечал за медицинский осмотр эмигрантов в Фиуме, после того как в 1903 году компания «Кунард» начала осуществлять регулярные пассажирские рейсы в Нью-Йорк. Он вспоминает, что вид эмигрантов с забитыми нехитрым скарбом сумками, детей, цепляющихся за своих родителей, — все это превратилось в популярное зрелище в маленьком порту. «Разные важные шишки получали разрешение у венгерских властей, чтобы иметь возможность взглянуть на эти сцены. Обычно в порту присутствовало тридцать-сорок зрителей. Они стояли на палубе первого класса, откуда перед ними открывалась полная картина происходящего». Приезд эрцгерцогини Марии Йозеф, желающей посмотреть, как проверяют мигрантов перед посадкой на пароход «Панония» (Panonia), показал, насколько высок может быть социальный статус этих зрителей.

В Неаполе уставших, растерянных пассажиров третьего класса, являющихся потенциальной добычей портовых жуликов, воров и вымогателей, загоняли в маленькие баржи, которые отвозили их на станции дезинфекции, расположенные в полумиле от пристани. Матросы постоянно пихали эмигрантов, когда тех, подобно скоту, который везут на бойню, загоняли на борт. На судне могло набраться столько человек, что, казалось, что оно вот-вот перевернется. Тот же самый хаос происходил, когда пассажиры третьего класса, отталкивая друг друга, поднимались по трапу парохода. Человек с космополитическим именем Бротон Бранденбург, путешествующий из Неаполя в Нью-Йорк в 1903 году под вымышленным именем Берто Бранди, вспоминает, как сотни мужчин, женщин и детей, нагруженные тюками, подобно вьючным животным, взбирались по трапу лайнера «Принцесса Ирена» (Prinzessin Irene). «Некоторые согнулись под тяжестью гигантских тюков, завернутых в огромные куски ткани, багаж других состоял из больших чемоданов, перевязанных веревкой, которая не давала этой непрочной конструкции развалиться; и даже малыши тащили корзины с фруктами, бутыли с вином, обмотанные соломой, головки сыра, перевязанные веревками, и маленькие стульчики с сиденьем из камыша, на которых можно будет сидеть на палубе». Каждый седьмой или восьмой пассажир уже был в Америке и вез с собой группы от двух до тридцати друзей, родственников и соседей, вверивших ему свои судьбы.

На передней палубе лайнера «Принцесса Ирена» слышался жуткий гомон, потому что свыше тысячи пассажиров третьего класса, нагруженные багажом, своим криком создали суматоху и беспорядок, пытаясь быстрее занять места. Наблюдающим за ними янки эта запуганная толпа казалась отвратительной. Пассажирка первого класса (дочь священника из Филадельфии), рассматривая этих людей, испытала одновременно чувство вины за то, что завидует им, и в то же время страха перед этой завистью. Она пыталась отнестись к ним эмоционально бесчувственно. «Эти грязные, отвратительные существа, кажется, действительно способны выказывать хоть какое-то наличие благородных чувств, ты согласна со мной, Агнес»? Она показала на отъезжающую семью, со слезами на глазах прощающуюся с провожавшим их стариком, и сделала заключение, что они, должно быть, не такие черствые, какими кажутся с первого взгляда. Другие пользовались большой степенью внушаемости этого сброда, путешествующего третьим классом. Вдоль лайнера «Принцесса Ирена» расположилась целая армада «небольших лодочек, с которых продавали дыни, индийские фиги, тапочки, в которых можно ходить по кораблю, шапочки, зеркала, бритвы, кисточки, конфеты, вино, платки, обереги от морской болезни, таблетки от зубной боли и от боли в животе, ножи, трубки и бесчисленное множество других вещиц, которые эмигранты, со своим детским рассудком, считали необходимыми для путешествия на борту лайнера».

Лайнер класса Барбаросса «Принцесса Ирена» был назван в честь жены брата кайзера Вильгельма. После своего первого рейса в 1900 году он стал считаться лучшим в мире кораблем для перевозки эмигрантов. Его хозяин, компания «Норддейче-Ллойд», имела репутацию компании, которая лучше всех относится к пассажирам третьего класса; но Бранденбург однажды увидел, как один член экипажа обращался с этими пассажирами как «с низшими существами, которых можно пинать и обижать». Старший стюард — тяжеловесный, самодовольный мужчина, общался с окружающими подобно разъяренному быку, расталкивая своей массой всех попадающихся на его пути. Процедура приема пищи на лайнере «Принцесса Ирена» была отвратительной. Еду черпали из оловянных котлов, объемом в 25 галлонов — в одном были макароны по-неаполитански, в другом — огромные куски говядины, в двух других — красное вино и отварной картофель. Все это предназначалось для того, чтобы накормить свыше тысячи пассажиров. Еда походила на тошнотворные слипшиеся комки и всегда была холодной, когда ее подавали пассажирам. Испеченные из теста кексы, которые можно было отведать на завтрак, «своей черствостью напоминали сердца землевладельцев, а вкусом — кусок тряпичного ковра». Бывший член экипажа, служивший на теплоходах компании «Гамбург-Америка», отмечал, что повара и стюарды зарабатывали очень неплохие деньги, из-под полы продавая дополнительную еду пассажирам третьего класса.

На одном из лайнеров компании «Кунард», курсировавшим между Ливерпулем и Нью-Йорком в 1913 году, меню пассажиров третьего класса включало в себя жареную солонину из говядины, колбасу и вареные яйца сомнительного качества, чай со вкусом соды, растаявшее масло и мороженое — все это не очень хорошо подходило для погоды, которая обычно стояла над Атлантикой. Стюарды продавали пассажирам третьего класса, страдающим морской болезнью, чашки бульона из Боврил (традиционная английская еда, мясной экстракт, из которого можно приготовить бульон. Прим. перев.), тарелки с яичницей с ветчиной, которую не съели пассажиры второго класса.

На французских и итальянских кораблях вентиляция и пища были намного хуже, чем на английских или немецких судах. Они были еще более плотно забиты пассажирами по сравнению с судами других стран. Тем не менее американец немецкого происхождения Эдвард Штейнер осудил условия для пассажиров третьего класса нового лайнера компании «Норддейче-Ллойд», «Кайзер Вильгельм Второй» (Kaiser Wilhelm II), который отправился в свой первый рейс в 1903 году, а в 1904 году удостоился награды «Голубая лента Атлантики». «900 пассажиров третьего класса заполнили трюм такого элегантного и просторного лайнера, каким является «Кайзер Вильгельм Второй». Они набиты как селедки в бочке, когда погода хорошая, люди могут прогуляться по палубе, однако когда погода портится, там внизу абсолютно невозможно вдохнуть глоток чистого, свежего воздуха, этого нельзя сделать также тогда, когда задраиваются люки. Зловоние становится невыносимым, и многих мигрантов приходится выгонять с палуб, поскольку сами они предпочитают опасности шторма спертому воздуху трюма». Штейнер возражал против того, что немецкие судоходные компании обеспечили пассажиров второго класса лайнера «Кайзер Вильгельм Второй» большим количеством пространства на открытых палубах и удобно оборудованными каютами, в которых ночевали от двух до четырех пассажиров — в то время как до 400 человек спали на многоуровневых нарах в мрачных и скудных отсеках третьего класса. У пассажиров второго класса был красивый обеденный зал, где они наслаждались вкусно приготовленной едой, которую подавали вежливые официанты, «в то время как в трюмах третьего класса маленькие порции пищи сомнительного качества не подавали, а раздавали людям, и это происходило значительно менее любезно, чем при раздаче пищи в бесплатной благотворительной столовой». На некоторых кораблях очень неохотно обеспечивали пассажиров питьевой водой. На голландском пароходе «Стаатендам» (Staatendam) пассажиры третьего класса были вынуждены совершать ночные рейды и воровать воду с палуб второго класса.

Стивен Грэхэм в 1913 году путешествовал третьим классом на одном из лайнеров компании «Кунард» из Ливерпуля в Нью-Йорк. Каждому пассажиру предоставили спальное место с пружинным матрасом, выдали полотенце, мыло и спасательный жилет. В каюте могло быть два, четыре или шесть спальных мест. Супружеские пары могли ночевать в одной каюте, во всех остальных случаях мужчины и женщины должны были жить в разных местах, людей разных национальностей помещали вместе. Маленькие, похожие на коробки каюты были оборудованы раковинами для мытья, но вода там закончилась уже на второй день путешествия. Существовали специальные уборные, где пассажиры третьего класса могли помыться горячей водой, но ванные комнаты были закрыты на ключ и ими никогда не пользовались. Каюты обогревались паром, это означало, что если один из ваших соседей не помылся, то по каюте начинало распространяться зловоние. Путешественники могли освежиться и выйти подышать свежим, чистым воздухом на кормовую палубу, если стояла хорошая погода, а в случае шторма им приходилось спускаться обратно в трюм, после чего задраивались все люки. Во время шторма там был ужасающий запах, потому что большинство людей постоянно рвало. На стенах висели надписи, предупреждающие, что «всем парам, которые будут заниматься любовью слишком горячо, придется по приезде в Нью-Йорк вступить в брак в принудительном порядке, если власти посчитают это подходящим, если нет, то им придется заплатить штраф или отправиться в тюрьму».

Грэхэм заметил, что «самые грязные каюты на корабле доставались русским и евреям, и ровно в девять вечера они начинали произносить свои молитвы в этих ужасных каютах, в то время как прямо над ними британцы начинали распевать шуточные песни». На борту всем пассажирам третьего класса делали обязательные прививки от оспы.

Путешествующий на «Каронии» Кнаплунд наблюдал, как молодые девушки с криками убегали от пытающихся догнать их моряков. Однако он почувствовал, что их страх был ненастоящим, поскольку эта погоня, казалось, доставляла удовольствие всем ее участникам.

Стивену Грэхэму врезался в память эпизод, когда эмигранты неохотно шли в обеденный зал одного из лайнеров компании «Кунард». Там они рассаживались за двадцатью огромными столами, на которых стояли тарелки с нарезанным хлебом. «Практически все мужчины пришли в своих головных уборах, в черных кудрявых шляпах из овечьей шкуры, в меховых шапках, в котелках, сомбреро, в фетровых шляпах с высокими тульями, в австрийских кепках, в кепках такого зеленого цвета, что их обладатель мог быть только ирландцем. Большинству молодых людей было интересно посмотреть, какие девушки путешествовали вместе с ними на борту теплохода, они с большим интересом разглядывали изящно одетых шведок, красавиц со светлыми или каштановыми волосами, одетых в облегающие, крапчатые джерси. Англичанки появились в дешевеньких хлопковых платьях или же в старых шелковых нарядах, которые когда-то очень хорошо смотрелись на своих хозяйках по праздничным дням, а теперь имели несчастный, поношенный вид, некрасивые швы или же в них отсутствовали некоторые застежки». Обеденный зал третьего класса своими цветами и разнообразием костюмов походил на ярмарочную площадь. Грэхэм сидел между крестьянкой из России, завернутой в овечий тулуп, и аккуратным датским инженером. С ними за столом сидели также два американских ковбоя, испанский денди и два норвежца в объемных вязаных свитерах. Неподалеку расположились шумные фламандцы в огромных шапках и ярких шарфах, итальянцы, не снимающие свои черные фетровые шляпы даже во время еды, тихие молодые люди из России в рубашках с ручной вышивкой и тощий еврейский патриарх с черной бородой, одетый в длинные, свободные одежды.

После оживленного застолья пассажиры третьего класса начали разговаривать между собой, петь песни и играть в игры. Грэхэм вспоминает, что «в каютах ни на минуту не прекращались разговоры, а на палубе молодые люди и девушки начали знакомиться друг с другом, а затем прогуливаться под руку. Два мечтательных норвежца устроили концерт. Они расположились в темном уголке и целыми днями играли танцевальную музыку. Суровые мужчины танцевали друг с другом, а счастливчики танцевали с девушками, танец следовал за танцем, и так до бесконечности. Буфеты были забиты землекопами, желающими пропустить кружечку пива, курительные салоны переполнены возбужденными игроками, играющими в замусоленные карты». В кают-компании, расположенной на первой палубе, собрались более респектабельные пассажиры, они сидели и разговаривали, вто время как кто-то играл на рояле. Над ними на второй палубе «шумели хулиганы, там было много темных, отдаленных закоулков, где молодые мужчины и женщины занимались любовью, с обожанием смотрели друг на друга или украдкой целовались». А на открытой палубе находились «грустные люди и те, кто любил прогуливаться взад и вперед под звуки летящего на всех парах корабля и разбивающихся о его борт волн».