Глава девятая Первый класс

«Полная свобода заключается в возможности делать то, что вам нравится, при условии, что вы также делаете то, что доставляем вам меньшее удовольствие».

Итало Свево. Самопознание Дзено

Монархи и принцы путешествовали с помпой, а когда отправлялись за границу для удовольствия и останавливались в местных отелях «Ритц», то скрывались под маской инкогнито, чтобы ограничить церемониальные процедуры. Финансовые короли тоже путешествовали с помпой, но им было безразлично, узнавали их или нет. Рассказ Вашингтона Ирвинга о том, как в начале XIX века монреальские богачи посещали ежегодное собрание «Нортвест Компани» (Northwest Company) на озере Верхнее, показывает, какие впечатляющие поезда и какой претензионный комфорт требовали эти люди. «С великой помпой они поднимались по рекам, подобно государям, совершающим свой церемониальный выезд, или скорее подобно вождям высокогорья, плывущим по подвластным им озерам. Они были завернуты в богатые меха, их огромные каноэ оборудованы всеми удобствами и предметами роскоши, которыми управляли канадские проводники-лодочники, такие же покорные, как и члены высокогорного рода. С собой они везут поваров и кондитеров, вместе с различными деликатесами, и огромный выбор вин, предназначенных для банкета, на который придет все их собрание». Они очень радовались, если им удавалось убедить «какого-нибудь титулованного члена британской аристократии сопровождать их на это величественное мероприятие и украсить своим появлением их торжество».

Величественные путешествия коронованных особ и заправил бизнеса требовали всего того, что дорого стоит и бросается в глаза. Но в то время, когда монахи ожидали пышности и почитания, бизнес-правители XX века напрочь отвергали традиции: их голоса звучали в пользу скорости, движения, новизны и нестабильности. Их деньги тратились на неожиданные, альтернативные предпочтения, которые не устраивали всех остальных людей. Импульсивные, императивные решения стоили дорого и таким образом являлись доказательством силы. Они разрушали планы других людей с тем, чтобы яркое великолепие их собственной репутации было заметно на расстоянии многих миль. Чтобы продемонстрировать темпы жизни своего главного героя, Эдит Уортон в конце романа «Обычай страны» (1913) описала поездку из Парижа на лайнере компании «Уайт Стар», решение о которой было принято в последнюю минуту. Элмер Моффат, «миллиардер, король железной дороги», говорит своей бывшей жене Ундине Спрагг, с которой он опять хочет вступить в брак, что его ждут на совете директоров в городе Апекс, и что он должен послать телеграмму, чтобы подготовили специальный поезд, который доставит его туда. «Но если послезавтра ты поплывешь вместе со мной на «Семантике», то для тебя подготовят каюту-люкс». Отправиться в морское путешествие послезавтра или отменить поездку, намеченную тоже на послезавтра, — все это приносило радость и удовлетворение от жизни.

Клей Фрик, в течение долгих лет посещавший Европу, куда добирался на атлантических лайнерах вместе с женой, детьми и сопровождающими лицами, отменил бронирование своего люкса В-52 на «Титанике», потому что у его жены случилось растяжение лодыжки. Пьерпонт Морган решил воспользоваться каютой, от которой отказался Фрик, но вскоре также отменил эту бронь, потому что решил, что ему нужно проконтролировать отправку в Америку своей парижской коллекции произведений искусства. Джордж Вандербильт отменил бронирование каюты на себя и на свою жену за день до отхода лайнера. Однако его слуга Фредерик Уилер все же отправился в путешествие с их багажом, в качестве пассажира второго класса, и погиб вместе с ним. Милтон Херши, шоколадный миллионер из Пенсильвании, также отменил свою поездку. Роберт Бэкон, посол США во Франции, у которого истек срок его полномочий, запланировал сесть на борт «Титаника» вместе с женой в Шербуре. Но они были вынуждены отложить свое возвращение на родину, так как их задержал приезд преемника Бэкона. Фрик и Морган были двумя самыми здравомыслящими людьми в Америке, а Вандербильт одним из наиболее шумных. Их объединяло то, что они могли резко менять свои тщательно продуманные планы. Были и другие, например, Джон Вейр, вышедший в отставку президент корпорации «Невада-Юта майнерс энд Смелтерс» (Nevada — Utah Miners & Smelters Corporation), он хотел приехать со своей родины Шотландии в Калифорнию, чтобы проинспектировать принадлежащие ему шахты. Ему пришлось путешествовать на «Титанике» из-за угольной забастовки.

Многие из пассажиров первого класса «Титаника» соответствовали идеалу мужественности высшего общества, который заключался в том, чтобы быть честными, свежими, спортивными и жить с благопристойным бахвальством. Среди них был Уильям Картер из Брин-Мор, штат Пенсильвания, тридцатишестилетний отпрыск семьи из Филадельфии, любитель поиграть в гольф. Во время сезона охоты он жил в доме «Ротерби-Хаус» в Лестершире. Картер проводил время в Филадельфии, в своем имении в Ньюпорте и в английских усадьбах, расположенных в охотничьих угодьях. Его жена, ранее носившая имя Люсиль Полк из Вирджинии, приковывала к себе внимание высшего общества Филадельфии и Ньюпорта своими смелыми нарядами и выездами в экипаже, запряженном четверкой лошадей. Муж и жена были известными любителями охоты в Куорн (одно из лучших мест псовой охоты в Англии. — Прим. перев.). Они путешествовали вместе со своими двумя детьми, а также камердинером, горничной и шофером. На борту Картер встретил и поприветствовал еще одного широкоплечего спортсмена, Кларенса Мура, любителя охоты в Чеви Чейз, он ездил в Англию, чтобы купить гончих. Мур — вашингтонский брокер, владевший фермой в Мэриленде и землей в Вирджинии. Таким спортивным джентльменам как Картер и Мур было невыносимо находиться в покое. Они всегда должны были быть в движении — скакать верхом, перепрыгивать через живые изгороди, ходить по полям с ружьем, подниматься на борт яхты, прогуливаться с дамой по лесным тропинкам и гонять с мужчинами шары на бильярдном столе. Стол для игры в карты обеспечивал им также и некое сидячее развлечение. Этому способствовали глубокие кресла в курительном салоне, на которых можно было сидеть в окружении бутылок, что в большинстве случаев являлось ярким завершением мужских вечеров путешествующих на борту лайнера. Один из членов группы «Четыре сотни», организованной Кэролайн Астор, описал ее жизнь в 1914 году: «Запыхавшаяся гонка через континенты — одна страна сменяет другую — поездки на машине, на корабле, на поезде — Париж — Ньюпорт — Нью-Йорк. Снова Париж — Лондон — Вена — Берлин — Ривьера — Италия. В течение многих лет шампанское льется рекой, жизнь яркая, блестящая и эфемерная… Постоянные развлечения, один и тот же спектакль в разных декорациях». Поднималась настоящая суматоха, когда они гонялись за тем, чтобы заполучить итальянских мастеров, английских дворецких, австрийских музыкантов, французских шоферов, испанских танцоров и парижских кутюрье; но их кочевая жизнь, подобно богатым путешественникам, даже спустя полстолетия была такой же бессмысленной, как жизнь бродяги. В душной, герметичной атмосфере они вели разговоры о новых автомобилях, новой моде, новых ресторанах, новых способах заботы о здоровье, новых браках. Они разбрасывались словами, по которым богатые узнавали друг друга, которыми успокаивали и под держивали себе подобных. Русский балет, Консуэло, «Гранд дюк», Турнир большого шлема, голландский соус, Пуаре (один из самых влиятельных французских Кутюрье. — Прим. перев.), Румплемайер, Собрание, «Стандарт Ойл» (американская нефтяная компания-монополист, основанная в 1870 году. — Прим. перев.), Уффици, теннисный клуб the Racquet, Нил, радиограмма, Ролле, Олимпик, Ритц.

Бернард Беренсон продавал картины итальянских художников американским миллионерам, он изобрел эпитет — «Ритцония», чтобы описать нереальную, убивающую одинаковость их роскоши. «Ритцония, — писал Беренсон в 1909 году, — переносит своих обитателей подобно ковру-самолету из одного места в другое, где встречаются те же самые люди, подают те же блюда, и играет та же самая музыка. Находясь в этих стенах, вы можете быть в Пекине или Праге, в Лондоне или Париже и никогда не будете знать, где вы». Лихорадочные перемещения обеспечивали колорит Ритцонии. Эдит Уортон сказала Беренсону: «Да, очень приятно, когда вас балуют и услаждают, но я не представляю, как можно вынести больше двух или трех недель подобной странной, неустроенной жизни. Я почувствовала, что с каждым днем моя индивидуальность начинает понемногу увядать, пока наконец у меня не появилось ощущение того, что я являюсь простым «жетоном» в игре, который торопливые и бесцельные руки лихорадочно перемещают из одного маленького квадрата в другой — что-то вроде шахмат без правил, кошмарного сна, который может вам присниться ночью». В 1904 году Генри Джеймс описал жизнь в отелях, на лайнерах и в мраморных дворцах: «Каждый голос, звучащий в огромном, ярком доме, является призывом к искусному и безнаказанному удовольствию, каждый его отголосок бросает вызов сложностям, сомнению или опасности; каждый аспект этой картины становится еще одной фазой заклинания. Поскольку мир, устроенный подобным образом, управляется заклинанием, состоящим из улыбок богов и благорасположения власть имущих». Именно с подобной уверенностью в неуязвимости и силе своих чар пассажиры первого класса поднимались на борт «Титаника». Искусство вычурно наряжаться, по словам Бена Хехта, было единственным искусством, в котором американцы достигли совершенства. Каждую весну американские богачи заполучали шляпы и платья из последней коллекции французских модельеров. Для женщин Ритцонии имела значение только весенняя мода: в течение долгих месяцев в американских женских журналах, таких как «Баттериск» и журнале с соответствующим названием «Элит Стайлс», детально рассматривались самые последние тенденции моды. Таким образом, любой портной, чье ателье располагалось на центральной улице, и любая швея-любительница могли знать, чем дышит улица Рю де Пирамиде. Весенние тренды Парижа 1912 года ввели моду на объемные, петлевидные шелковые верхние юбки, называвшиеся корзинами, которые, если были тщательно подогнаны и скроены, могли придать женщине более стройный вид, чем это было на самом деле.

«Это умный обман, — написал 13 апреля парижский корреспондент Philadelphia Inquirer. — Еще никогда модницы не носили меньше одежды. Они надевают сорочку, изящную шелковую вещицу, настолько тонкую, что та едва занимает хоть какое-то место под корсетом. Корсеты достаточно длинные, чтобы защитить от холода, и она носит с ними только поддерживающий бюст пояс, изготовленный из английской ажурной вышивки, заканчивающийся примерно на уровне талии. А также тончайшие панталоны, обычно из белого или розового китайского шелка, плотно сидящие на линии талии».

Дамские кутюрье и Леди Дафф Гордон, владелица магазинов в Париже, Лондоне и Нью-Йорке, были пионерами в использовании юбок-корзин в качестве маскирующей одежды. Леди Гордон вспоминает Париж 1912 года как город, где «торговля роскошью держалась на невероятных расходах американских миллионеров и русских великих князей». Шарлотта Кардес, путешествующая в каюте-люкс с собственной прогулочной палубой, была одной из тех, кто походил на царя Крез (царь Лидии, 560–546 гг. до н. э… о богатстве которого ходили легенды. — Прим. перев.). Она ехала вместе с 14 пароходными сундуками, четырьмя чемоданами, тремя ящиками и специальной медицинской аптечкой. В них помимо прочего лежали 70 платьев, 10 шуб, 91 пара перчаток, 22 булавки для шляп — всего на сумму 36 567 фунтов стерлингов. Миссис Кардес была дочерью промышленника Томаса Дрейка, который в 1866 году основал «Фиделити Траст Компани». После развода со своим богатым мужем, она жила в стильном доме Монтебелло в Джермантауне. Она возвращалась из Венгрии через Париж вместе с неженатым сыном Томасом Дрейком Кардесом, скромным директором компании своего дедушки «Фиделити Траст Компани». Он научился пародировать отличительные особенности других людей, но своими собственными так и не обзавелся. Шарлотте Кардес было неинтересно покупать вещи, необходимые для жизни, однако покупка парижских предметов роскоши, абсолютно ей не нужных, доставляла даме огромную радость.

У Кардес были свои канадские двойники по фамилии Бакстеры. Элен Бакстер, вдова «Бриллиантового Джима» Бакстера, финансиста из Квебека, построившего первый торговый центр в Канаде до того, как в 1900 году его посадили в тюрьму за хищение крупных сумм в своем банке.

Она сохранила большую часть состояния мужа и, после того как прожила какое-то время со своими сыном и дочерью в Париже в отеле «Элисии Палас» (Elysee Palace Hotel), возвращалась вместе с ними в Северную Америку. Они купили одни из самых дорогих билетов. Ее двадцатичетырехлетний сын Квигг Бакстер, звезда хоккея, был полон животных инстинктов и, путешествуя в каюте В-60, тайно поселил свою подружку в каюту С-90. Она была певицей из бельгийского кабаре по имени Берта Мейна, но путешествовала под именем Мадам де Вилье — это имя она взяла у своего предыдущего любовника, которого зачислили в Иностранный легион.

Джордж и Элеанора Уайденер отправились в Париж вместе со своей дочерью, чтобы купить ей приданое к предстоящей свадьбе: она осталась во Франции, а они повезли с собой ее покупки. Элеанора Уайденер была завсегдатаем парижских магазинов. Она умерла спустя 25 лет во время похода по парижским бутикам. Мужчины также путешествовали с огромным количеством багажа. Помощник американского президента Арчи Батт приезжал с визитом в Европу на шесть недель и вез с собой семь дорожных сундуков. Когда «Титаник» пошел ко дну, Билли Картер лишился своего автомобиля «Рено», а также 60 рубашек и 24 клюшек для игры в гольф.

Стюардесса компании «Уайт Стар» Виолет Джессоп вспоминала день, когда пассажиры садились на борт лайнера класса Олимпик. «Повсюду чувствовалось напряжение, — писала она. — Когда пассажиры начали прибывать, уровень шума достиг своего апогея, и, казалось что он затихнет, только когда наступит всеобщее безумие… Этот гул толпы уничтожил все наши мысли, когда потная масса модно одетых, благоухающих ароматом духов людей поднималась на борт; периодически в разных местах можно было наблюдать сцены молчаливого прощания. Никто не обращал абсолютно никакого внимания на растерянных стюардов, тщетно пытающихся пронести через это скопление людей огромные чемоданы и сундуки. Ответственные выкрикивали распоряжения, пассажиры постоянно нетерпеливо звонили в колокольчики, требуя напитков. В то время как дополнительные распоряжения для стюардесс — например, подготовить букеты цветов — поступали с регулярностью падающих снежинок. Коробки разных размеров, сложенные друг на друга, образовали высокую гору». Ида Штраус, чей муж владел большим магазином «Мейсис» (Macy’s) в Нью-Йорке, обнаружила, что в каюте ее дожидается корзина, полная роз и гвоздик, прощальный подарок от Кэтрин Бербидж, семья ее мужа владела магазином «Хэрродс» (Harrods) в Лондоне. «Цветы были такими красивыми и свежими, как будто их только что сорвали». В день отплытия пассажиркам могли прислать больше дюжины букетов цветов. И они ждали, когда их стюардессы найдут восемь или десять высоких ваз.

Многие женщины, путешествующие первым классом, раздражающе демонстрировали свое величие. Они говорили так, как будто для них всегда нужно было что-то специально организовать. Как только они поднимались на борт, на их лицах появлялось выражение бесспорного превосходства, поскольку именно они должны были быть на первом месте. У себя в каютах они заучивали наизусть список пассажиров, напечатанный в виде буклета, чтобы знать, путешествуют ли также на этом корабле их друзья или конкуренты. Впоследствии, когда двое знакомых встречались на палубе или в салоне, они могли притвориться, что весьма удивлены, узнав, что оба оказались на борту.

Первый класс был переполнен нуворишами. Эдвард Штайнер путешествовал через Атлантику и в качестве пассажира первого класса, и в трюме третьего класса. Он описал, что первый класс переполнен дефективными, никому не известными людьми. «Пассажиры ступают на кончиках пальцев; многие из них пытаются приспособиться к этому лабиринту роскоши, — заметил Штайнер. — Пассажиры оценивали друг друга критично, почти враждебно, столы прогибались под тяжестью цветов, которые уже понемногу начинали портиться; все это напоминало мне о роскошном доме, куда вернулись скорбящие родственники после похорон богатого дядюшки». С ним никто не разговаривал. В воздухе царила атмосфера агрессивной неуверенности. Человек отпрянул, как будто его ударили кувалдой, когда Штайнер произнес обычную фразу о погоде. «Впоследствии я узнал, что он жил в роскошном люксе за тысячу долларов и его звали Калбфас, или что-то вроде этого. Когда он выбирал себе место за столом, я услышал, как он высказал стюарду свое пожелание, что не хочет сидеть «рядом с евреями» или же «в толпе, которая напоминает пассажиров второго класса»». Желание мистера Калбфаса было невозможно выполнить. «Более трети пассажиров оказались евреями, и больше двух третей пассажиров были люди, чьи имена или происхождение выдавали тот факт, что они являлись либо детьми иммигрантов или самими иммигрантами». В списке пассажиров на букву В Вандербильт стоял на первом месте, но после него сразу следовал Вогельштайн. «Между такими американскими или английскими именами, как Уоллес или Уаллингфорд, были десятки людей с фамилиями Улфс и Уимельбехерс, Уайсес и Уайселс, — отметил Штейнер. — Я даже не буду говорить вам о том, сколько там было Розенбергов и Розентхальсов. Моих соседей по каюте звали Мистер Функелыптейн и Мистер Яборски. В конце концов, салон первого класса это всего лишь трюм третьего класса, из которого вычли цифру два, и под его показным блеском и лоском находится такой же мир, как и тот, который расположен ниже».

На «Титанике» среди пассажиров первого класса преобладали американцы немецкого и еврейского происхождения, хотя они и не пользовались большой любовью других путешественников. Генри Стенгель, директор фирмы «Стенгель энд Ротшильд», торговец кожей из Ньюарка, штат Нью-Джерси; Джон Бауманн, нью-йоркский импортер южно-американской резины; молодой дилер алмазов Якоб Бирнбаум, родом из Кракова, но живущий и работающий в Сан-Франциско и регулярно посещающий Антверпен; Уильям Гринфилд, нью-йоркский скорняк; Самуил Гольденберг, импортер кружев с Бродвея; Генри Харрис, театральный продюсер; Герман Клебер, торговец хмелем из Портленда, штат Орегон; Адольф Саалфельд, парфюмер, работающий в Манчестере; Абрам Линкольн Соломон, книготорговец с Манхэттена; Мартин Ротшильд, коммерсант, торгующий одеждой; Джордж Розеншайн, нью-йоркский импортер страусиных перьев — все они входили в число тех пассажиров первого класса, при взгляде на которых можно было сделать вывод, что первый класс это то же самое, что третий, нужно только добавить цифру два. Некоторые из них любили бросаться деньгами напоказ, и сейчас в их жизни наступил кульминационный момент этой привычки, они хотели показать, что никогда больше никто не сможет помыкать ими. Во время перехода через Атлантику нередким занятием мужчин из первого класса стала игра в покер. На кон ставились большие суммы денег, что являлось выражением статуса. Где бы ни собирались богачи, тут же рядом появлялись бедные люди, ловкие на руку мастера ухищрений и попустительства. На «Титанике» были таблички с предупреждениями, что на лайнерах салоны первого класса наводнены карточными шулерами. Пассажирам тщетно предлагалось воздерживаться от азартных игр. Гарри («Малыш») Хомер, профессиональный карточный игрок, родом из Индиаяополиса, путешествовал на «Титанике» первым классом. На фотографии он выглядит худым изгоем с суровым выражением лица, обладающим очарованием тюремного охранника. Бывший продавец автомобилей из Лос-Анджелеса, превратившийся в профессионального карточного игрока по имени Джордж Бреретон, больше известный как «Мальчик» Брэдли, путешествовал под псевдонимом Джордж Брайтон. Чарльз Ромейн, родившийся в Джорджтауне, штат Кентуки, теперь живший в Андерсон, штат Индиана, был еще одним карточным шулером, путешествующим под вымышленным именем.

Салоны первого класса представляли собой также зоны, где с отвратительной увлеченностью своим занятием орудовали жулики, расставляющие добропорядочным пассажирам свои ловушки. Альфред Норни, называющий себя Бароном фон Драхштедтом, продавцом скоростных автомобилей, переместился из второго класса в первый, где передвигался с осторожностью шпиона, засланного в лагерь противника. Это был скользкий молодой человек, умеющий быстро считывать предупреждающие сигналы и готовый воспользоваться любыми подворачивающимися под руку шансами. Это наводит на мысль, что в его планы входило затеять карточную игру с Гринфилдом, коммерсантом, занимающимся мехом, и Генри Бланком из Глен Ридж, Нью-Джерси, который ездил в Европу, чтобы посетить швейцарских производителей часрв и дилеров драгоценных камней в Амстердаме.

«Это расслоившееся общество, — продолжал Штайнер, — лайнеры помечены долларами». Стюардессы оценивают размер банковского счета пассажира, глядя на содержимое его гардероба, и в соответствии с этим делают заключения. «За столиком капитана собрались финансовые воротилы, их никто не знает, они путешествуют без свиты и предпочитают находиться в удаленных уголках обеденного салона, вдали от всеобщего внимания». Это было далеко от равенства, царившего в трюме третьего класса, Где «все получают свои одинаковые порции пищи» в одинаковых Жестяных мисках, в соответствии с принципом «первый пришел — первым обслужили»; и всех нас одинаково бесцеремонно пинают члены экипажа». Это не означает, что в первом классе за столиками преобладали хорошие манеры. Штайнер видел, как некоторые богачи ели черничный пирог прямо с ножей и впадали в замешательство, глядя на небольшие мисочки с розовой водой, поставленные перед ними. Некоторые успешные богачи Америки не только не знали, как вести себя за столом, но еще и не умели правильно одеваться. «Некоторые недавно разбогатевшие магнаты тайно приходили ко мне и просили научить их не только искусству одеваться, но и тому, как нужно носить красивую одежду», — призналась Леди Дафф Гордон. Англичанки платили за консультацию 20 гиней, а в Нью-Йорке она получала в пять раз больше от жен, чьи мужья недавно сами заработали свои состояния, которые чувствовали, что им неудобно появляться в обществе без соответствующей подготовки.

Многие богачи с детской непосредственностью верили, что могут обмануть обслуживающий персонал, и поэтому только что поднявшиеся на борт пассажиры первого класса могли сказать своим стюардам: «Я друг президента этой судоходной линии». Им редко удавалось перехитрить Виолет Джессоп. которая обычно говорила, какой же счастливчик Брюс Немей, у него есть тысячи друзей.

На «Титанике» каюты первого класса были заполнены на 46 %; это верный признак того, что существовало избыточное количество мест для пассажиров первого класса на атлантических пароходах. 337 пассажиров первого класса лайнера были оценены в 500 миллионов долларов. Самым богатым из них был Джон Джекоб Астор. На одной из сохранившихся фотографий он развлекается на станции Ватерлоо по дороге в Саутгемптон — сорокасемилетний мужчина смотрит прямо в объектив фотоаппарата, его манера держаться говорит о его чрезвычайной уверенности в себе и своих поступках. Астор напоминает традиционного англичанина, принадлежащего к правящему классу, у него усы. прямая осанка, шляпа-котелок, свернутый зонтик и пальто с бархатным воротником. Он обладал постоянством, которое кажется ничто не могло нарушить, и это придавало ему спокойный благородный облик. Он достигал своих целей с определенным смешением сдержанности и мягкой решительности. «Он знал, что ему нужно и как это получить», — сказал семейный юрист, который превозносил «неиссякаемую энергию, которую Астор пронес через всю свою жизнь, прожитую им по-своему, не так, как вы или я, а по-своему». Джек Астор безраздельно владел большей частью Нью-Йорка, ему не нужно было громко кричать, чтобы привлечь к себе внимание. В 1891 году он женился на Аве Уиллинг, «безусловно, самой красивой женщине в мире», но фригидной и наглой. Для нее организовали светское, эффектное бракосочетание, но она не обладала ни изяществом, ни чувством благодарности. Гости, навещавшие ее в «Фернклифф», сельском поместье, принадлежащем семье Астор, расположенном в городке Райнбек, были такими же, как и она, фанатичными любителями игры в бридж, проводящими все свое свободное время за картами. «Хозяин, ненавидящий бридж, чувствовал себя намного уютнее, чем дома, когда на большой скорости ехал в своем новом гоночном автомобиле… Он слонялся из одной комнаты в другую, высокий, плохо сложенный и неловкий, больше похожий на большого жеребенка-переростка, тщетно пытаясь найти кого-нибудь, с кем можно было поговорить». Вечерами он безукоризненно одевался к ужину и отправлялся вниз развлекать гостей, а его взору представали люди, торопящиеся наверх, чтобы в последнюю минуту успеть переодеться. «Они все опаздывали, и это очень сильно его раздражало, поскольку он сам являлся королем пунктуальности. И вероятность испорченного ужина не делала его настроение более веселым, поскольку он был известным гурманом. Когда все спускались к столу, то видели его, сдержанного, но уже раздраженного». Ужины с его женой не проходили спокойно и комфортно. «Не являясь блестящим собеседником, он бы с удовольствием обсудил, на что способен новый автомобиль Вандербильта, или же вопрос о том, лучше ли повар, которого Оливер Белмонт привез из Франции, чем его собственный. Вместо этого ему приходилось выслушивать бесконечные обсуждения причин неудачи — «Тебе следовало бы пойти с другой масти…», «Тебе нужно было пойти дамой…»

В разгар эпохи прогресса этот великий владелец трущоб отказывался улучшать условия, в которых были вынуждены пребывать его жильцы. Он противился развитию северной части Манхэттена, предпринятого с целью уменьшения плотности трущоб, поскольку в этом случае его доход от ренты мог бы упасть, так как в многоквартирных домах будет меньше жильцов. Он работал за письменным столом-бюро с убирающейся крышкой за зарешеченным окном офиса «Астор Истейт» (Astor Estate Office) — окна его простого кабинета выходили на небольшой дворик и невыразительную кирпичную стену. Тем не менее Астор находился среди тех, кто превращал Нью-Йорк в город небоскребов. Он строил свои «Гитаники» на земле. Лайнер, этот плавающий роскошный отель, способствовал его решению построить «Асторию», как часть отелей «Вальдорф-Астория». Они разработали новую концепцию отелей: вместо коридоров, по бокам которых расположены номера, куда уставшие путешественники отправляются спать, он придумал что-то похожее на клубный дом, с элегантными барами, чайными комнатами и салонами, где бизнесмены могли бы встречаться и заключать сделки, а спортсмены приветствовать друг друга. Для некоторых пассажиров первого класса «Титаника» отели Астор были своеобразным домом — и корабль тоже скорее напоминал им дом, с одним только отличием, что к нему добавили четыре трубы. Элла Вайт, если не проводила время в Европе или в своих летних апартаментах в «Бриарклифф Лодж», роскошном отеле, оформленном в средневековом стиле, в округе Вестчестер, то жила в отеле «Вальдорф-Астория».

В течение долгих лет Астор влачил унылое существование в тени своей жены. Он дождался смерти матери, а затем начал бракоразводный процесс, завершившийся в 1909 году. Через два года Астор женился на Мадлен Форс, восемнадцатилетней дочери бизнесмена из Бруклина. Жизнь молодой супруги обещала стать похожей на никогда не пустеющую коробку шоколадных конфет. Но все пошло не так. Астор не смог понять, что его богатства, возможности, лоск, крепкое телосложение вкупе с красотой его юной невесты вызовут огромную зависть. Был бойкотирован прием, который он дал в своем доме на Пятой Авеню, чтобы представить любимую новую невесту своим друзьям. Друзья также игнорировали молодоженов, когда те сидели в своей ложе во время открытия нового сезона в Метрополитен Опера (Metropolitan Opera House). Столкнувшись с подобным остракизмом, они отказались от запланированной череды очаровательных ужинов, танцев и балов и проводили зимы во Франции и Египте. К апрелю 1912 года его жена была на четвертом месяце беременности, и Асторы возвращались в Америку, где должны были пройти роды. Они были так рады этой беременности, а также ожидали своей реабилитации в свете. На «Титанике» их сопровождали камердинер Виктор Роббинс (всего на борту с ними путешествовали слуги, 31 человек — горничные и камердинеры), горничная жены Розали Бидойс (родом с Нормандских островов), американская медсестра Кэролайн Эндрес, нанятая для того, чтобы заботиться о девушке во время беременности, и собака, эрдельтерьер Китти.

Кроме четы Асторов на борту первым классом путешествовали по меньшей мере шесть пар молодоженов. Девятнадцатилетний Даниэль Уорнер Марвин, сын владельца «Байограф Синема Компани» (Biograph Cinema Company) возвращался в Америку со своей восемнадцатилетней невестой Мэри Фаркуарсон. Двадцатичетырехлетний Люсьен П. Смит из Западной Вирджинии недавно женился на восемнадцатилетней Мари Элоизе Хьюз, в декабре 1912 года после его смерти она родила сына. Восемнадцатилетний Виктор де Сатоде Пеньаско Кастеллана из Мадрида ехал в Америку со своей новой женой, семнадцатилетней Марией Хосе Перес де Сото. Двадцатитрехлетний Джои П. Снайдер из Миннеаполиса возвращался после своего медового месяца, который он и его двадцатидвухлетняя жена Нелл Стивенсон провели в Европе. Дикинсон Бишоп, наследник компании «Раунд Оук Стоув компани» (Round Oak Stove Company) женился в ноябре 1911 года, и вместе с женой Хелен сел на корабль в Шербуре после путешествия по европейским странам Средиземноморья и поездки в Египет. Одна пара молодоженов была в возрасте 50 лет: доктор Генри (или Хайман) Фрауентал, с лысиной на самой макушке и противной черной бородой женился во Франции 26 марта на Кларе Хайншаймер из Цинцинатти. Они путешествовали вместе с его братом Джерри (или Исааком) Фрауенталем, нью-йоркским адвокатом.

«Чем быстрее и больше корабль, тем меньше у вас вероятности поговорить с незнакомцами, — написала Эмили Пост в своем учебнике по этикету. — Потому что Вордлисы, Олднеймсы, Эминентсы — все те, кто обладает эксклюзивностью по факту своего рождения. — никогда не заводят знакомств на борту корабля. Это не означает, что никто из модных и благородных людей сегодня не заводит новые знакомства на борту пароходов, курсирующих между Европой и Америкой, это значит, что они не стремятся к этому. Многие фактически воспринимали время перехода через океан как время, которое можно провести в покое, и в течение всего путешествия не выходили из своих кают. Уордлисам всегда подавали еду в их собственные «гостинные», они ставили свои стулья на палубах таким образом, чтобы никто не оказался слишком близко к ним, они предпочитали оставаться в обществе своей семьи за исключением случаев, когда приглашали друзей поиграть в бридж или же вместе пообедать или поужинать». Такова была и жизнь четы Асторов на «Титанике». Только к одной знакомой, встреченной ими на борту, они испытывали добрые, сердечные чувства. Это была Маргарет Браун. Полковник Астор познакомился с ней пятью годами ранее в Люцерне, и затем они снова увиделись в Каире. Из Египта она отправилась вместе с ними в Париж, там она узнала, что ее внук заболел в Канзас-Сити, и это послужило причиной ее раннего отъезда домой.

Маргарет Браун родилась в 1867 году в семье ирландского иммигранта в маленькой лачуге на Денклер Аллей, в городе Ганнибал, штат Миссури. В этом городе делали остановку поезда, направляющиеся на золотые прииски Калифорнии. Ее отеи работал с коксовыми печами на газовом заводе города Ганнибал.

В возрасте 13 лет девушка начала работать с другими ирландскими женщинами на табачной фабрике — скорее всего она разбирала табачные листья. Ее брат Даниэль поселился в городе Лидвилл, штат Колорадо, который переживал настоящий бум горнодобывающих разработок. Именно там Гуггенхаймы заложили основы своего благосостояния. В 18 лет она отправилась на запад Лидвилла и поселилась в доме у Даниэля, выполняя функции поварихи и домоправительницы. Кроме этого она работала в отделе ковров и штор одного из магазина в Лидвилле. В 1886 году Маргарет вышла замуж за Джи Джи Брауна, ирландца из Пенсильвании, который, до того как решил попытать удачу в Лидвилле, работал горняком в Блэк-Хилс в Южной Дакоте. На их свадьбе свидетелем с его стороны был парикмахер; а с ее — девушка, выполняющая всю работу в гостинице для горняков. Они поселились в двухкомнатном домике на Айрон-Хилл, еще его называли Стампфтаун, недалеко от шахт. Другие близлежащие поселения назывались Финнтаун, Ибекс-Сити, Чикен Хилл и Стрэйхорс Галч, и кажется, что в каждом из них был всего один водяной насос. В 1983 году Джи Джи нашел золото на шахте «Литтл Джонни» (Little Jonny Mine), которая вскоре начала ежедневно давать 135 тонн золотой руды. Уже ставший миллионером Джи Джи купил большое количество золотодобывающих копей в Колорадо, Юте и Аризоне и шикарный особняк в Денвере.

Миллионеры Брауны, исповедующие католицизм и являющиеся выходцами из семей ирландских рабочих, в одну ночь не превратились в любимцев денверского общества, но так же сильно преувеличен и тот факт, что их избегали люди. Верно, что незадолго до этого члены высшего общества Денвера провозгласили, что «мир полон неряшливых, невоспитанных женщин, воображающих, что если у них достаточно денег, то они могут взять высшее общество штурмом». Однако Маргарет Браун не была неряшливой; возможно у нее была некая склонность к появлению пухлых щечек, но ее лицо излучало силу, улыбку и уверенность в себе. Смеющиеся голубые глаза сочетались с роскошными темными волосами. Конечно, она в своем совершенстве не походила на дебютантку на балу, но Маргарет была проницательной, любознательной и забавной и обладала ясным умом. Она сполна использовала данные ей судьбой шансы. Брауны посетили Европу в 1895 году: они приплыли на корабле в Неаполь и в течение нескольких месяцев путешествовали по Италии, бездельничали в Париже, смотрели Британские острова. Она обнаружила у себя способность к иностранным языкам (ей удалось научиться бегло говорить по-французски) и полюбила Париж. Маргарет Браун было 26 лет, когда ее муж начал зарабатывать миллионы: это было слишком поздно, чтобы она могла начать походить на наследниц семей Астор и Вандербильт, которых мужчины одновременно и запугивали, и баловали. Их плотно держали на шелковых поводках, чтобы те не могли вести свободную личную жизнь. Другие женщины, чьи мужья сами заработали свои состояния, часто превращались в снобов, находящихся на грани добропорядочного общества, или же в пугливых кошек. Но она не была бессердечной или поверхностной. Она оказалась благодетельницей всей Америки, когда после 1903 года помогла одному судье-реформатору основать первый в США суд для несовершеннолетних. Она стала основательницей женского клуба города Денвер, который помогал женщинам в получении образования и ратовал за то, чтобы женщины получили избирательные права. После 1912 года, когда ее имя получило национальную известность как выжившей после катастрофы «Титаника», она собрала большую аудиторию, когда произносила речь в штаб-квартире кампании, выступающей за избирательные права для женщин. У ее сильно пьющего мужа случился инсульт, в результате которого очень испортился его характер, и в 1909 году они подписали договор о разводе. Маргарет покинула Денвер и переехала в Нью-Йорк и Ньюпорт, но продолжала проводить много времени, путешествуя по Европе.

Лидвилл, штат Колорадо, стал общим знаменателем Маргарет Браун и ее попутчика Бенджамина Гуггенхайма, самого привлекательного из семи братьев. Он первым из них пошел учиться в колледж, первым начал работать на шахте, первым покинул семейный бизнес, первым начал собирать картины известных художников, а также первым среди них стал флиртовать с женщинами. Он отказался от капитала в 8 миллионов долларов, когда вышел из семейного бизнеса в 1901 году, но взял с собой часть прибыли и через четыре года унаследовал часть наследства своего отца. Сначала Бен Гуггенхайм жил со своей женой Флореттой и тремя дочерьми на углу Пятой Авеню в богатом доме, напоминающем склеп. Его жена развлекала себя тем, что устраивала вялые, равнодушные чайные вечера и играла в бридж. Гуггенхайм никогда не считал, что брак может удовлетворить все его жизненные потребности. Он представлял из себя редкий экземпляр дамского угодника, любящего женщин и понимающего их. В его доме жила медсестра, стройная брюнетка, якобы потому что массаж, который она делала, помогал ему избавиться от невралгии, потом он вдруг решил, что его ждет много замечательного и неизведанного в Париже, где он держал квартиру. Дом на Пятой Авеню был спроектирован таким образом, чтобы выглядеть незыблемым, но Гуггенхаймы заботились о постоянстве не более чем Джи Джи Брауны в «Бэа-Крик», и менее чем через десять детдом был демонтирован, а его жильцы разъехались по разным местам.

В Париже Бен Гуггенхайм утроил свой душевный капитал, несмотря на го, что потерял миллионы в результате необдуманных инвестиций. В отличие от своих братьев у Бена была бледная кожа, изящные, довольно большие кости, светлые глаза, в которых читалась щегольская элегантность космополита-европейца, а не важность немецко-американского еврея-миллионера. Он был слишком горд и полон жизненных радостей, чтобы делать что-то тайком. В Париже у него была интрижка с одной маркизой, о которой стало известно всем, а затем он нашел себе певицу Леонтину Обар. Его жена в Нью-Йорке думала о разводе, но она очень любила деньги, и ее убедили братья мужа, что развод плохо повлияет на репутацию семьи и таким образом нанесет вред бизнесу, а следовательно уменьшит ее доход. В 1912 году она вместе со своими дочерьми жила в просторном номере-люксе отеля «Сент-Реггис» (St Regis hotel), принадлежащего Джеку Астору. Там она считала себя надежно спрятанной от всех непредвиденных ситуаций, пока не наступил черный день, когда Соломон Гуггенхайм замер на ступеньках бродвейского театра, когда услышал крик продавца свежих газет: «Срочно! Срочно! «Титаник» тонет!»

Гуггенхайм путешествовал в сопровождении Леонтины Обар, ее служанки Эммы Сэгессер, своего камердинера Виктора Джиглио — всем им было по 24 года, а также со своим шофером Рене Перно, которому исполнилось 39 лет. Гуггенхайм возвращался со своей любовницей… Его репутация была под угрозой, хотя маловероятно, что он и Леонтина Обар как-то общались с узнавшими их достопочтенными американскими семейными парами, заполнившими собой палубы и салоны. Возможно, он и его любовница предусмотрительно держались подальше от всех. Джордж Розеншайн, торговец страусиными перьями, тоже путешествовал с любовницей Мэйбел Торн; он скрывал свое имя под псевдонимом Джордж Торн, но его узнали многие пассажиры, среди которых была Ирен (Рене) Харрис, жена театрального продюсера.

Гуггенхайм не очень много общался на борту с Исидором Штраусом, с которым он состоял в родстве по линии жены. Штраус родился в 1845 году в Баварии, а в 1854 году его семья эмигрировала в город Тэлботтон, штат Джорджия, где он и начал рабочую жизнь в качестве клерка в магазине галантерейных товаров своего отца. В качестве агента, уполномоченного обеспечить поставками правительство Конфедерации, он прорывал блокаду побережья, чтобы продавать товары из Европы. После Гражданской войны он работал в Ливерпуле в офисе судоходной компании, затем переехал в Нью-Йорк и в 1896 году вместе со своим братом стал совладельцем магазина Macy’s. Штраус был осторожным, уравновешенным и предприимчивым. Он обладал интуицией, которая позволяла ему, не прикладывая особых усилий, ощущать, где можно получить прибыль. Штраус путешествовал со своей женой Идой. «Эти двое так открыто восхищались друг другом, что на корабле мы обычно называли их «Дарби и Джоан» (главные герои популярного в XVIII веке произведения «Счастливые супруги. Прим. перев.), — вспоминает Леди Дафф Гордон. — Они со смехом рассказали нам, что за все долгие годы супружеской жизни не разлучались друг с другом ни на один день». С ними также путешествовали камердинер Штрауса Джон Фартинг и служанка Иды Эллен Бэрд, дочь пастуха из Норфолка, нанятая на работу за несколько дней до отплытия корабля. Штраусам очень нравилось путешествовать на лайнере. «Какой корабль! — воскликнула Ида Штраус, когда они двигались в сторону Шербура. — Он такой огромный и так замечательно оборудован. Наши комнаты обставлены с прекрасным вкусом, они роскошны, и это действительно комнаты, а не каюты».

В Америке не существовало аналога высшего еврейского общества Европы. Гуггенхаймы и Штраусы не надеялись быть принятыми в обществе, в котором главенствовали Сассуны, Ротшильды или доверенное лицо короля Эдварда VII, сэр Эрнст Кассел (пытавшийся остановить продажу компании «Уайт Стар» Пьерпонту Моргану, чтобы угодить монарху). Впрочем, у образованных, изобретательных, щедрых и обаятельных американских евреев не было никаких шансов ассимилироваться, исключение составлял Генри Харрис, занимавшийся шоу-бизнесом. В 1906 году один уважаемый американский социолог написал следующее о еврейском квартале: «Это пререкающаяся, торгующаяся, толкающаяся, толпящаяся, бурлящая масса людей… Ими движет страх, гонения повергают их в уныние, они превратились в тех, над кем можно издеваться, подвергнуть насмешкам, ограбить и убить». Однако он заметил, что многие евреи признают свои «расовые недостатки» и согласны, что их «народ жадный, скользкий и назойливый или же чертовски смиренный, что и следовало ожидать от людей, подвергающихся гонениям, которые в течение 2000 лет не знали мира и покоя, где бы крест не бросал на них тень». Это была та самая нетерпимость, с которой Гуггенхайму и Штраусу (не говоря уже о Якобе Бирнбауме, Джордже Розеншайне и Абраме Линкольне Соломоне) приходилось бороться.

На борту «Титаника» находились две семьи, во главе которых стоял гигант североамериканской железной дороги. Джон Борланд Тайер, вице-президент пенсильванской железной дороги, крупнейшей железной дороги в Америке по объемам перевозок и доходам, в сопровождение жены Марион «одной из самых красивых женщин в Филадельфии», сына-подростка Джона Б. Тайера младшего, известного под именем Джек, и служанки жены Маргарет Флеминг, возвращался домой после посещения своего друга дипломата, направленного на работу в Берлин. Тайер также возглавлял железную дорогу Лонг-Айленда и другие концерны и являлся экспертом по вопросам управления грузовыми перевозками. Другим железнодорожным титаном был Чарльз М. Хэйс, президент канадской «Гранд Транк Рэилроуд» (Grand Trunk Railroad), коренастый, напомаженный мужчина с густой бородой. Многочисленные амбиции и желание заставить всех исполнять его волю придавали ему озабоченный вид.

Он родился в Рок-Айленде, штат Иллинойс, в 1856 году. Хэйс начал свою карьеру железнодорожным клерком на железной дороге «Атлантик энд Пасифик» (Atlantic & Pacific) в городе Сент-Луис, штат Миссури. В 1896 году он переехал в Монреаль и стал генеральным директором канадской железной дороги «Гранд Транк» (Grand Trunk Railway), которая в то время находилась в состоянии упадка и имела огромные задолженности. Он приобрел репутацию непобедимого, после того как провел ряд реформ, совпавших с годами бума 1896–1913 годов. Будучи генеральным директором (и с 1909 года президентом), он сильно впечатлил премьер-министра Канады Сэра Уилфрида Лорье. Рабочая неделя Хэйса была полна быстрых, обязательных действий: он умел принимать глобальные решения и ставить правильные цели, в каждом сложном случае он выбирал правильный курс, требующий наибольшего количества энергии. Он убедил Лорье, что Канаде необходима вторая трансконтинентальная железная дорога, проходящая через менее населенные северные маршруты и соединяющаяся с существующей железной дорогой «Канадиан Пасифик» (Canadian Pacific Railway). Он также добился большой правительственной субсидии на ее постройку.

Строительство железной дороги «Гранд Транк Пасифик» (Grand Trunk Pacific Railway) началось в 1903 году. Хэйс определил, что она станет лидером среди железных дорог, построенных в соответствии с высочайшими стандартами. Однако из-за его перфекционизма завершение проекта затянулось, и к 1912 году долги компании выросли до огромных размеров. Решение Хэйса-больше похожее на слепое упрямство или необоснованную гордость — заключалось в том, чтобы потратить больше денег на модернизацию подвижного состава, укладку двойных путей и строительство роскошных отелей в больших городах. Первый из этих отелей «Шато Лорье» (Chateau Laurier) в Оттаве был недавно достроен, и Хэйс собирался присутствовать на его торжественном открытии в конце того же месяца. Он посетил Европу якобы для изучения отелей «Ритц», чтобы улучшить качество планируемых отелей сети «Гранд Транк», а на самом деле его главная задача заключалась в том, чтобы разубедить лондонский совет директоров и британских инвесторов, так как некоторые из них считали, что Хэйс обманул лондонских директоров относительно проекта железной дороги «Гранд Транк Пасифик», его политика определенно вела железную дорогу к банкротству. В 1919 году она не выполнила своих обязательств по займам и попала в руки ликвидаторов, которые вскоре приняли решение о национализации всей сети. Стратегия и тактика Хэйса потерпели позорный провал.

Хэйс путешествовал с женой Кларой, ее служанкой Мари Анн «Энни» Перро, дочерью Ориан (которой исполнилось 27 лет), ее мужем — биржевым маклером по имени Торнтон Дэвидсон, и Вивианом Пейном, 22-летним молодым человеком, у которого не было родителей. После окончания школы в Монреале он стал протеже и персональным секретарем Хэйса. Торнтон Дэвидсон был сыном Чарльза Дэвидсона, председателя верховного суда Квебека. Члены его семьи были убежденными протестантами, их старший сын Ширли Дэвидсон, один из лучших яхтсменов Канады, в 1907 году совершил самоубийство, утопившись в реке Святого Лаврентия вместе со своей невестой-католичкой, на которой отец запретил ему жениться. У Торнтона Дэвидсона было квадратное лицо, он выглядел упорным, решительным и бескомпромиссным человеком. Он руководил своей собственной брокерской фирмой в Монреале и был одним из тех брокеров, чей успех заключается в их силе и легкости. Спортивный завсегдатай клубов, он здоровался со многими за руку, обменивался разными откровенными историями и заключал сделки в качестве члена Теннисного клуба, Монреальского клуба охотников, Монреальского клуба жокеев, Монреальского клуба поло, Монреальской любительской ассоциации легкой атлетики и Королевского яхт-клуба Святого Лаврентия.

Это была захватывающая эпоха для канадских биржевых маклеров, особенно если они не обременяли себя бесконечными сомнениями. Первый расцвет индустриализации в Канаде пришелся на текстильную промышленность, пивоваренные компании, мукомольные производства, металлургические комбинаты, подвижной состав и сельскохозяйственные орудия. Вторая волна индустриализации, в эпоху бума 1896–1913 годов, во время правления Лорье, затронула сталелитейные производства, прецизионные станки, цементную и химическую промышленности, производство электроэнергии. Именно во время этого бума любитель присваивать себе чужие деньги банкир «Бриллиантовый Джим» Бакстер накопил состояние, которое позволило его вдове Элен путешествовать подобно особе королевских кровей вместе со своими детьми на «Титанике». После 1909 года Канада находилась в агонии бума слияния компаний, учредители основывали новые виды бизнеса, в результате чего появлялись бумажные миллионеры. В сфере Хэйса и Дэвидсона появилось много неожиданных, эффектных и опасных возможностей обогатиться. Бернард Беренсон посетил Монреаль в 1914 году, «Единственное, о чем думают эти провинциальные миллионеры — сообщила его жена. — это как построить чрезвычайно отвратительные дома из коричневого камня (местный камень обладает мрачным синевато-серым цветом), и о том, как развесить в своих разнообразных, очень сильно отапливаемых комнатах огромную коллекцию последственных картин в позолоченных рамах, которые часто являются поддельными, но даже если они и подлинные, то выглядят очень бедно. Здесь нас встречают обычные пейзажи барбизонских окрестностей, некоторые работы вашего любимого Рембрандта, несколько подлинных полотен Гойи и несколько подделок под Веласкеса, нескончаемая вереница картин «Английской школы» и живопись «Франции XVIII века», японские безделушки в таком количестве, что в них можно зарыться, — все скучное и ужасное, и в то же время являющееся источником бесконечного удовлетворения для своих владельцев».

Помешательство на ниве коллекционирования было отлично представлено на «Титанике» в лице Уайденеров. Старый Питер Уайденер, транспортный миллионер из Филадельфии и сподвижник Пьерпонта Моргана, собрал коллекцию живописи в фамильном особняке «Линнвуд». Его сын Джозеф также без разбора скупал все художественные полотна, а его другой сын Джордж с готовностью платил за коллекцию серебра и фарфора, которую собирала его жена, а его младший внук Гарри в 1912 году превратился в лучшего библиофила Америки.

Молодые американцы были взращены в заоблачных вершинах светского общества, они подобно Гарри Уайденеру начинали пересекать Атлантику на самых быстроходных и самых дорогих лайнерах, еще будучи маленькими детьми.

Эдит Уортон описала молодого человека по имени Трой Балкнап, который с шести лет каждое лето в июне отправлялся на лайнере из Нью-Йорка в Европу. «Его семья приезжала в порт Нью-Йорка в большом тихом автомобиле, он прощался с отцом, целовал его в щеку, пожимал руку шоферу, своему закадычному другу и вслед за служанкой своей матери взбирался на трап. На борту один стюард нес сумку его матери, а другой вел ее французского бульдога. Затем в течение «шести золотых дней» Трой… гулял по палубам, плескался в голубой соленой воде, до краев наполняющей его фарфоровую ванну, обедал и ужинал вместе со взрослыми в ресторане Ритц и важничал перед другими детьми, которые еще ни разу не плавали через Атлантику, а поэтому не знали стюардов, или старшего стюарда, или капитана, или то, на какой палубе можно погулять со своей собакой или как убедить офицера, несущего вахту, позволить вам на минуту вскарабкаться на капитанский мостик». На седьмой день утром они прибывали в Шербур, и Трой Белкнап спускался вниз по трапу со своей матерью, служанкой и французским бульдогом, а затем они все направлялись к уже ждущему, улыбающемуся и приветствующему их французскому шоферу (с которым он был так же дружен, как и с его нью-йоркским коллегой). «Затем — через несколько минут, в течение которых быстро и с улыбкой миссис Белкнап здоровалась и садилась в машину, бесшумно заводился мотор, и они ехали в восточном направлении через сады Нормандии. За окном проносились чудесные картинки: деревни с крытыми соломой крышами, с квадратными башнями церквей в лощинах зеленого пейзажа, или же серые сияющие города, расположенные над реками, чьи соборы напоминали пришвартованные в портах корабли». Трой Балкнап, казалось, практически повторял путь Гарри Уайденера, который садился на борт «Титаника» вместе со своими родителями, после того как они какое-то время прожили в отеле Ритц в Париже. Они путешествовали вместе со слугами Эдвином Кипингом и Эмили Гайгер.

Гарри Уайденер родился в Филадельфии в 1885 году. У него было рациональное, благоразумное детство, он вырос уверенным в себе и не знал никаких проблем. «Чудо заключается в том, что Гарри абсолютно не испорчен своим огромным состоянием», — сказал один из гостей особняка «Линнвуд». В 1906 году в Гарварде он начал покупать ранние издания произведений Чарльза Диккенса, а также фолианты Бомонта и Флетчера. С помощью матери в 1907 году он купил первый фолиант Шекспира по самой высокой цене, которая существовала на фолианты в то время.

Возможно, во время учебы в Гарварде юноша получал удовольствие от обсуждения еретических идей, но после окончания университета он стал придерживаться традиционных, рациональных взглядов. Гарри занимался инвестициями в бизнес своего дедушки и по несколько раз в год ездил в Европу. Когда он приезжал в Лондон, то обязательно просматривал новинки магазина редкой книги, принадлежавшего Бернарду Кваритчу, или же обедал с ним в отеле «Ритц». «Очень многие американские коллекционеры относятся к книгам как к стальным рельсам, а у Гарри настоящая и всепоглощающая страсть, он абсолютно не похож на них, — сказал Кваритч. — Если бы он продолжал жить, то без сомнения собрал бы одну из самых замечательных библиотек в Америке. Он был очень дружелюбным молодым человеком и производил очень хорошее впечатление на всех, кому довелось с ним общаться». Несколько редких книг, купленных им, уже отправились в Америку на лайнере «Карпатия», но с собой он вез экземпляр редкого издания 1598 года очерков Фрэнсиса Бекона, который двумя неделями ранее купил у Кваритча за 260 фунтов стерлингов. Его денежная стоимость была несопоставима с жемчугом, застрахованным на 150 000 фунтов стерлингов, с которым путешествовала его мать.

Нужно отметить, что французский бульдог играл свою определенную роль, в то время когда Трой Белкнап пересекал Атлантику. Потому что эта мускулистая, массивная и веселая порода собак с большими ушами представляла из себя модный трофей для американцев, возвращающихся из Парижа. Французские бульдоги были истинными собаками «Титаника». Одного французского бульдога по имени Гамин де Пиком, принадлежавшего Роберту Дэниэлу из Филадельфии, в последний раз видели плывущим в океане, спасающим свою жизнь. Величайший американский авторитет в области французских бульдогов Самуил Гольденберг поднялся на борт «Титаника» вместе со своей женой Неллой в Шербуре. В 1902 году во Франции он купил собаку по имени Неллкот Гамин и отвез ее в свой питомник, расположенный в Ривердейл-он-Гудзон, где она стала прародительницей большинства американских французских бульдогов. В 1905 году, когда ему только-только перевалило за сорок, Гольденберг оставил свой бизнес нью-йоркского импортера кружев и переехал в Париж, где основал Клуб бульдогов Парижа. Он направлялся в Нью-Йорк, чтобы судить американское шоу Клуба французских бульдогов, которое должно было состояться 20 апреля в отеле «Вальдорф-Астория». В Шербуре на борт лайнера поднялся также Генри Харпер, отпрыск семьи американских издателей, он путешествовал вместе со своим пекинесом Сунь Ятсеном и статным египетским драгоманом (переводчиком и посредником. — Прим. перев.) Хаммадом Хассабом. Маргарет Хэйс, Элизабет Ротшильд и адвокат из Филадельфии Уильям Даллес поднялись на борт вместе с померанскими шпицами, а Хелен Бишоп — с декоративной собачкой по имени Фру-фру, которую она купила во Флоренции во время своего медового месяца.

У Асторов был эрдельтерьер, а одна незамужняя дама, живущая в Париже, дочь чикагского адвоката по имени Энн Исхам, возможно, путешествовала в сопровождении ньюфаундленда или немецкого дога; у Уильяма Картера был спаниель по имени Кинг Чарльз, а у Гарри Андерсона — чау-чау[4].

Фрэнсис Миллет, шестидесятипятилетний американский художник, глава Американской академии в Риме, относился к декоративным собачкам без особого восхищения. Художник возвращался домой с церемонии, проводимой в честь пожертвования, сделанного в пользу Академии Пьерпонтом Морганом. «Необычно большое количество людей на борту — написал Миллет в письме, со штемпелем Квинстауна. — Просмотрев список пассажиров, я нашел только трех или четырех знакомых, но здесь… большое количество противных, хвастливых американок, они превращаются в бич любого места, которое заполняют собой, а на борту корабля это намного хуже, чем где-либо еще. У многих из них есть крошечные собачки, они носят их на руках и водят за собой мужей, подобно домашним питомцам. Говорю вам, американская женщина это нечто необыкновенное. Ее следует поместить в гарем и не выпускать оттуда».

Миллет был интересной личностью. Он родился в городе Мэттапойсетт, штат Массачусетс, в 1846 году. Во время гражданской войны он служил барабанщиком, а также помощником хирурга в Союзных войсках. После блестящей карьеры в Гарварде он работал в Boston Courier, но его истинным призванием стали литографии и эскизы. Он оставил журналистику, чтобы учиться в Королевской академии изящных искусств (The Royal Academy of Fine Arts) в Антверпене, которую закончил с золотой медалью. Он очень много путешествовал, во время русско-турецкого конфликта 1877–1878 годов работал военным корреспондентом. Друг Миллета Генри Джеймс говорил о «его замечательной, мужественной личности… распространяющей вокруг себя гениальность и отвагу». Он опубликовал путевые репортажи, очерки, короткие рассказы и переводы «Севастопольских рассказов», беллетризованного повествования Толстого об участии в Крымской войне. Он расписал фрески в Балтиморе, здание таможни, церковь в Бостоне и другие общественные здания.

С фотографий, на которых запечатлен Миллет, на нас смотрит вполне благородный человек с непоколебимым обликом и спокойной решительной манерой держаться.

Миллет владел недвижимостью в городе Ист Бриджвотер, штат Массачусетс, и ему также принадлежала часть дома в старом районе Вашингтона. Он владел им совместно с военным советником президента Тафта Арчи Баттом, который был на 19 лет его моложе. 2 марта они вместе покинули Америку и отправились в Италию на пароходе, принадлежащем компании «Норддойче — Ллойд». «Если старая посудина пойдет ко дну, то не беспокойся, все мои дела в полном порядке», — сказал Батт одной из своих родственниц в день отправления. Он привлекал к себе всеобщее внимание на палубе, даже привел в восхищение одного глухонемого торговца губками из Патраса — благодаря своей великолепной одежде. На нем были яркие брюки медного цвета и подходящая им по оттенку широкая куртка, застегивающаяся на большие пуговицы в форме шаров, сделанные из красного фарфора, галстук цвета лаванды. У него был высокий воротник-стойка с отогнутыми углами, шляпа-котелок с широкими полями, оригинальные кожаные туфли с белым верхом, в петлицу был вставлен букетик лилий, а в левый рукав заправлен батистовый носовой платок. Эти двое мужчин также возвращались в Америку вместе (Батт в каюте В-38, а Миллет в каюте Е-38), хотя Батт сел на пароход в Саутгемптоне, а Миллет поднялся на борт несколькими часами позже в Шербуре.

Их привязанность друг к другу стала бессмертной. Она получила общественное признание, когда в соответствии с совместной резолюцией Конгресса был построен мемориальный фонтан на Экзекьюгив Авеню в Вашингтоне, названный Батг-Миллет. «Миллет, мой друг художник, живущий вместе со мной», — так описывал Батт своего спутника. Их единственная известная ссора произошла из-за обоев, которые выбрал Миллет для их совместного дома. «На стенах моей спальни и гостиной повсюду изображены красные и розовые розы, начиная от бутонов и заканчивая распустившимися цветами, я закрываю глаза, и мне кажется, что они падают друг на друга», — жаловался в последнее время Батт. Это напомнило ему Гелиогабала, римского императора, который оскорбил Преторианскую гвардию, обращаясь со светловолосым рабом Гиероклом как с мужем. «Этот артистичный, хотя и несколько декадентский джентльмен, — вспоминал Батт, — когда хотел избавиться от каких-то определенных врагов мужского или женского пола, приглашал их на праздник, и после того, когда все завершалось, с потолка начинали падать розы. Сначала они играли с ними и бросались ими друг в друга, но розы продолжали падать, пока люди не задыхались в них до смерти».

В доме у Батта-Миллета работали филиппинские юноши. В 1911 году «очень милый человек» по имени Арчи Кларк-Керр поселился в их доме, «это был чувствительный молодой человек, который хотел, чтобы его оставили в покое, уже не говоря о том. что он всегда оставался бесстрастным». Керр родился в Австралии, где его отцу принадлежала овцеводческая ферма, однако он почему-то рассказывал всем о своих шотландских корнях. Это был пылкий, игривый атташе Британского посольства, открывший глаза Батту на многое: «Знали ли вы, что килт носят без нижних панталон? Я никогда этого раньше не знал, пока Арчи Керр не поселился у меня». (Через 35 лет Керр вернулся в Вашингтон уже в качестве посла Великобритании, ему был дарован титул барона Инверчепела, а для геральдического изображения на гербе он выбрал фигуры двух обнаженных греческих атлетов, что предположительно сочеталось с девизом, написанным по-латыни, который можно перевести как «Хоть я и потрясен, я поднимаюсь». Будучи послом Инверчепел встревожил приверженцев строгих правил офицеров американской службы безопасности, отправившись в город Игл Гроув, штат Айова, с рослым юношей с фермы, с которым он познакомился в Вашингтоне.) Батт также любил мужественность и силу. Джон Тенер, игрок баскетбольной Высшей лиги, ставший в 1911 году губернатором Пенсильвании, характеризовался им как «большой, рослый мужчина, красивый как греческий спортсмен».

Батт родился в городе Августа, штат Джорджия в 1865 году, через несколько месяцев после того, как войска Конфедерации потерпели поражение в Гражданской войне, и напоминал нераскаявшегося южанина. Он закончил университет в Теннесси и, подобно Миллету, начал свою карьеру в качестве журналиста, работая вашингтонским корреспондентом южных газет. Во время Испаноамериканской войны он вступил в армию и впоследствии служил на Филиппинах, где произвел большое впечатление на Теодора Рузвельта и военного министра Уильяма Тафта. Батта пригласили на работу в Белый Дом в качестве помощника президента, и после того как Тафт сменил Рузвельта на посту президента в 1909 году, остался в Белом Доме в должности военного советника. Крепко сложенный мужчина выглядел весьма впечатляюще в сапогах со шпорами, шляпе с перьями и тщательно подогнанной по его фигуре военной форме («одет в одежды, заставляющие отвести глаза от Рембрандта». — как сказал Тафт). Батт выполнял функции президентского начальника протокола, хранителя секретов и человека, сглаживающего острые ситуации.

Батт был верным, бескорыстным, любвеобильным и отзывчивым человеком. Ему импонировало быть полезным, популярным в забавным. Несмотря на свою скромность, ему нравилось высокопарное ощущение выполненного долга, когда его соглашения, нововведения и советы работали идеально, это, впрочем, происходило всегда. Батт неудачно бил по мячу для гольфа, чтобы возродить к жизни впавшего в уныние президента, любящего гольф, допоздна засиживался с ним за игрой в бридж, смеялся его скучным шуткам, посвященным юридическим вопросам, скрашивал его скуку во время официальных обедов с учителями воскресных школ, ел ужасную пищу, которая нравилась страдающему полнотой президенту (курицу на вертеле, мамалыгу и дыню на завтрак, густую рыбную похлебку, соленые огурцы в горчичной заливке, печеные бобы и хлеб из непросеянной муки на обед), спасал честь иностранных политиков, не знающих, как есть артишоки или огурцы, успокаивал президента, когда дерзкие ребятишки кричали ему: «Привет, толстяк». Батт обладал невероятным гостеприимством. «Люди приходят в мой дом и всегда остаются допоздна, и, кажется, они с удовольствием проводят здесь время», — писал он. Во время новогодней вечеринки у него дома, на которой присутствовали Тафт, члены Кабинета министров, послы, генералы, Судьи Верховного суда и «толпа модных молодых людей», — он не нашел ничего более изысканного, чем угостить своих гостей 11 галлонами Эгног (рождественский напиток на основе взбитых яиц, сахара, мускатного ореха, рома и молотого кофе. — Прим. перев.), приготовленного филиппинскими юношами, и печеньем с горячим маслом и ветчиной, которые подавала его чернокожая служанка.

Батт и Миллет, оба бывшие журналисты, заметили, что вместе с ними на борту путешествует У. Т. Стед, скандально известный английский репортер. В течение дня он в одиночестве работал у себя в каюте, но когда наступало время трапезы, он доминировал за своим столиком. Стед был неутомим, он не замолкал ни на секунду, и его невозможно было игнорировать. В течение 30 лет он был ярким общественным деятелем — громким, любящим фразерство и публичность. В 1883 году Стеда назначили на должность издателя одной лондонской вечерней газеты, где он стал проводить резкую политику, он обладал журналистским мастерством насыщать дрянные, второсортные идеи ярко окрашенными первоклассными эмоциями. Кампания, начатая им в 1883–1884 годах, привела к пагубному решению послать генерала Гордона (один из самых знаменитых английских генералов XIX века. — Прим. перев.) с его мессианским желанием смерти в город Хартум. Затем он начал пресс-агитацию, посвященную превосходству военно-морского флота. Она привела к решению британского правительства в 1889 году содержать такое количество военных кораблей, которое будет равняться общей численности военных кораблей двух величайших морских держав мира — Франции и России. Подобное решение стоило десятков миллионов.

Германия ответила на это серьезной программой по строительству военных кораблей, началась европейская гонка вооружений, и к 1921 году погрязшая в долгах Великобритания уступила военно-морское превосходство Соединенным Штатам. Еще один фортель, выкинутый Стедом, — статья, озаглавленная «Дань женщин современного Вавилона», в которой поднималась тема проституции среди молодых девушек и которая привела к принятию Поправки к закону об Уголовном праве от 1885 года. Эта поправка увеличила допустимый возраст девушек для вступления в брак с 13 до 16 лет, а другое положение ужесточило уголовное законодательство в отношении гомосексуализма, позволив начать преследования Оскара Уайльда, а также оказало весьма пагубное влияние, пока наконец его не отменили в 1967 году.

Ничто не могло удержать любознательную энергию Стеда, его похоть и поспешность в выводах. Он жил в суматохе телеграмм. Ему было дело до всех и вся, и как он однажды отметил, до их дел тоже. Он обладал огромным энтузиазмом, сильным чувством сострадания, умудрялся находить большое количество разных событий, которые нужно было осудить, и людей, которым необходимо было вынести порицание. Подобно большинству журналистов-комментаторов ему доставляла удовольствие его тяжелая работа — выливать ушаты грязи на своих сограждан, особенно если самому удавалось продемонстрировать более высокие моральные устои, чем у них, или же воспользоваться их сексуальными порывами, чтобы унизить или изгнать их из приличного общества. Он претендовал на то, чтобы своими публикациями формировать неусыпное общественное мнение, но был слишком восторженным, чтобы обладать чувством меры, и, конечно, он бы не был таким успешным издателем, если бы был спокойнее и адекватнее. В 1910 году Стед свидетельствовал перед Королевской комиссией по разводам, что является «пуританином и с гордостью носит это имя». Это побуждало его унижать людей, которые, по его мнению, вели себя аморально: и, конечно же, неприкосновенность личной жизни имела тоже тенденцию к аморальности. «Простая вера наших предков во Всевидящее око божье покинула куда-то торопящихся по улицам людей. Единственной современной заменой этого ока является пресса. Заставьте ее замолчать под любым нравящимся вам предлогом чопорных приличий, и вы разрушите последний оставшийся позорный столб, с помощью которого возможно вводить хоть какие-то ограничения на человеческую похоть». Громкая известность Стеда превратила его в журналиста-любимчика, к которому с обожанием относились в офисах крупных таблоидов наборщики и мальчишки, торгующие газетами на улицах. «Его сила заключается в определенности, которая ослабевает, когда ее называют искренностью», — написал Г. К. Честертон про Стеда.

«Мы можем с уважением сказать, что его превосходство сродни мании величия: детской веры в существование огромных империй, больших таблоидов, больших слияний — больших кораблей».

Президент Тафт пригласил Стеда выступить с обращением на высокопарной конференции о мире, которая должна была состояться 21 апреля 1912 года в Карнеги-Холле, и по этой причине старый скоморох забронировал себе каюту на «Титанике». И также несомненно для того, чтобы написать сенсационную статью о первом рейсе этого лайнера. «Кажется, что корабль своей крепостью напоминает скалу, а море — своим спокойствием деревенский пруд неподалеку от мельницы», — написал он в письме, отправленном из Квинстауна. Он проводил время, плодотворно работая в своей каюте, вне зоны досягаемости кого-либо, кто мог отвлечь его от работы своими надоедливыми телефонными звонками и ненужными визитами. Однако как только наступало время приема пищи, в то время как бизнесмены, сидящие за соседними столиками, с трудом вели натянутую беседу, как будто бы им приходилось двигать тяжелые валуны, он громким, веселым голосом очаровывал своих соседей по столику анекдотами о великих людях и рассказами о величайших событиях. Пуританизм и радикализм Стеда могли превратить его в проклятие для некоторых английских пассажиров, строивших против него козни. Определенно точка зрения Стеда расходилась с мировоззрением Дафф Гордонов. Он бы подумал о них как о воплощении мирового двуличия, а они о нем — как об эгоцентричном, много болтающем старом зануде.

Баронет Сэр Космо Дафф Гордон на Олимпийских играх 1908 года, организованных лордом Дезборо, — отстаивал честь Англии в области фехтования. Он также отлично играл в бридж, обладал хорошими вокальными данными и выглядел храбрецом, поскольку в результате несчастного случая во время стрельбы лишился глаза. Это был высокий, аккуратный, ухоженный англичанин, настолько пропитанный жесткими условностями, что вряд ли мог претендовать на какую-то оригинальность. Оскар Уайльд язвительно заметил, что оригинальность означает умалчивание своего происхождения, но люди, подобные сэру Космо, обучавшиеся в Итоне, унаследовавшие поместья в Шотландии и Уэльсе, когда им едва исполнилось тридцать, — вряд ли могли о нем забыть.

В 90-е годы XIX века сэр Космо решил жениться, но мать воспротивилась его выбору, потому что потенциальная невеста Люси Уоллес была управляющей магазина «Мейфеар», в котором продавалось сексуальное женское белье, и что еще хуже — она находилась в разводе. Он довольствовался тем. что пока инвестировал деньги в ее магазин, а женился на ней в 1900 году после смерти матери. Люси Дафф Гордон хвасталась тем, что родители были очень молодыми, когда она родилась, ее отец работал в Рио-де-Жанейро на строительстве мостов. «Меня зачали в порыве первой любви этих молодых живых существ. Факел, который они передали мне, был зажжен от пламени страсти, а восторг и радость от их романа разожгли мое собственное стремление к эмоциональным переживаниям. Это, я думаю, единственный способ, каким на этом свете должны появляться дети, сегодня в мире существует слишком много посредственных, бесцветных мужчин и женщин, рожденных в союзах, которые не были заключены по великой любви». Лишь немногие пассажиры первого класса компании «Уайт Стар» могли бы согласиться с подобными настроениями. После ранней смерти отца девочку отправили жить к бабушке и дедушке по материнской линии на ранчо, неподалеку от города Гуэлф, штат Онтарио. Бабушка Сондерс в своем жестком, черном шелковом платье и белоснежных кружевных чепчиках представляла из себя ужасный образчик старины, прививающей девочке строгие правила этикета. «Настоящие леди, — говорила она, — не показывают свои эмоции и не плачут. Это удовольствие доступно только для простолюдинов».

В возрасте 18 лет в Европе Люси вышла замуж за Джеймса Уоллеса, но после шести лет брака он сбежал с другой девушкой, танцовщицей пантомимы. Друзья семьи были раздосадованы тем, что она настаивала на разводе, после которого без пенни в кармане начала работать портнихой в «Mayfair». «Я стала одной из первых работающих женщин… своего класса, и, занявшись бизнесом, я потеряла свой статус». Репутация Люси восстановилась только тогда, когда стало известно, что респектабельная вдова Аделин, герцогиня Бедфордская, купила ее сатиновые корсеты и познакомила ее с новыми клиентами с громкими именами — графиней Дадли и графиней Кларедон. До появления Люси в ателье «Mayfair» стояло несколько жестких стульев, имелось несколько непривлекательных зеркал, а в самом углу была оборудована тесная, маленькая примерочная. Платья висели на манекенах, набитых опилками, у которых были ужасные восковые лица. Когда из Парижа приехали живые модели, то они стояли неподвижно в фиксированных позах, потому что считалось неприличным, чтобы модели дефилировали по помещению. Из живых моделей выбирали тех, у кого черты лица были попроще. Чтобы не дай бог миру не предстали их возбуждающие лодыжки, шеи или плечи, девушек одели в поношенные черные сатиновые одеяния, начинающиеся у подбородка и ниспадающие до самого пола, а затем на этот пуританский черный цвет надевали элегантные вечерние шитья. На ногах у них были ботинки с черными шнурками. Леди Дафф Гордон стала новатором, она приняла решение, чтобы «великолепные, похожие на богинь девушки» дефилировали в ее нарядах по сцене и демонстрировали наряды восторженной женской аудитории, где на заднем плане висели шифоновые занавеси оливкового цвета. Она учила своих моделей хорошим позам, заставляла ходить с книгами, балансирующими у них на головах. «Я наблюдала, как у них появляется чувство собственного достоинства и грация в движениях, наблюдала, как они пытаются копировать поведение светских дам и актрис, приходящих в мои салоны». Каждому созданному ею платью она давала определенное название — «Когда завершилось рабство страсти», «Подари мне свое сердце», «Ты любишь меня», «Платье эмоций» — «я даю им названия, и они вбирают в себя фантазии всех женщин, сидящих и наблюдающих за тем, как девушки из Бэлема и Бермондси показывают дамам, как нужно ходить».

Леди Дафф Гордон стала пионером в области сексуального женского белья. Ей невыносима была сама мысль о том, что ее творения станут носить поверх «ужасной паранджи монахинь или куска полотна, украшенного швейцарской вышивкой, а это было все, что могли позволить себе в то время добродетельные женщины». Вместо этого она изготавливала нижнее белье «тонкое как паутина и такое же красивое как цветы, половина жительниц Лондона пришла посмотреть на него, однако сначала у них не хватило смелости его купить… Медленно, одна за другой они крадучись пробирались в магазин и выходили оттуда, неся в руках незаметные пакетики, в которых лежали крепдешиновые или шифоновые юбки, однако несколько женщин пришли обратно, чтобы с сожалением вернуть свои покупки, потому что их викторианских правил мужья не одобрили эти приобретения».

В 1909 году на Рождество леди Дафф Гордон отправилась в Нью-Йорк и остановилась в отеле Вальдорф-Астория. В Нью-Йорке она договорилась об открытии магазина. Ее титул обеспечивал ей незамедлительный успех этого предприятия. «Единственное, что имеет значение в Америке, это самореклама самого вопиющего рода… Впечатлите их своими предками, впечатлите своим имуществом, банковской книжкой, стоимостью вашей машины или вашей собакой!» Она получила заказы на пошив тысячи платьев и была поражена суммами, которые американки были готовы платить за одежду. «Меня приглашали на каждый бал и вечернику, организованные членами «Четырех сотен»… Как только я высовывала свой нос из отеля, на меня тут же набрасывались журналисты и фотографы; телефон звонил, не переставая, весь день».

В 1911 году Леди Дафф Гордон открыла свой магазин в Париже и ввела в моду цветные парики. Их называли tetes de couleurs, и они должны были подходить по цвету вечерним платьям: светло-розовый парик сочетался с платьем глубокого розового цвета, парик цвета нефрита предназначался для платья изумрудных оттенков. Она вспоминает это нововведение как «глупость, когда вы придерживаетесь экстравагантности и излишеств довоенного Парижа и купаетесь в солнечном свете последнего сезона блеска». Она даровала своим моделям профессиональные имена: Гамела, Корисанд, Филлис. Когда они прогуливались по Елисейским Полям или обедали в ресторанчике Voison’s, толпа богатых мужчин восхищалась и баловала их. Они могли попросить все. «Будьте уверены в том, что вы хотите, — советовала им Леди Дафф Гордон. — Если вы хотите выйти замуж, будьте настолько хороши, как золото. Если вы не хотите замуж, то будьте такими же дорогими».

Молодая современная женщина, сильно отличающаяся от Гамелы или Корисанды, вместе со своей матерью путешествовала в каюте Е-33, которая стоила 55 фунтов стерлингов. Двадцатидвухлетняя Элси Бауэрман недавно получила диплом Гиртон-Колледжа (Girton College), Кембриджского Университета, где изучала средневековые и современные языки. А до этого девушка училась в замечательной школе-пансионате для передовых девочек, Уайкомб Эбби. Школа была знаменита тем, что из ее стен выходили веселые, бесстрашные, талантливые и настроенные на самореализацию молодые девушки. Элси Бауэрман как раз принадлежала к их числу. За годы учебы в Гиртон-Колледже девушка стала членом Женского социального и политического союза и во время демонстрации в Гайд-парке в поддержку прав женщин голосовать на выборах несла знамя Панхерст (Сильвия Панхерст — английская социалистка и феминистка, состояла в переписке с Лениным и Черчиллем. — Прим. перев.). Её мать (вдова помещика из Гастингса) также принимала участие в кампании за политическую эмансипацию женщин и возглавляла местное отделение Женской лиги против налогов. Элси Бауэрман должна была стать первой женщиной-агентом по проведению выборов в 1918 году для Кристабель Панкхерст на первых всеобщих выборах, на которых женщинам разрешили выдвигать свои кандидатуры в парламент. После вступления в силу закона об отмене разграничений по половому признаку при приеме на работу Бауэрман стала одной из первых английских женщин, получивших профессию адвоката в 1924 году. Она была среди прочих избранных, первых женщин адвокатов, которым повезло работать в историческом здании суда Лондона — Олд-Бейли.

* * *

Как же проводили время в море пассажиры первого класса? В первый день они производили разведку палуб первого класса, чтобы узнать, где что находится. Они заходили в почтовое отделение и спрашивали почтовых клерков о том, как можно отправить письмо. Они узнавали, как посылать радиограммы Маркони, просматривали книги на библиотечных полках и наслаждались комфортом своих кают. После того как новизна переставала уже так удивлять, они гуляли по палубе, развалившись в креслах, и слушали оркестр, беседовали и сплетничали со старыми друзьями и новыми корабельными знакомыми, высматривали среди пассажиров тех, кто бы мог стать их потенциальным деловым партнером, писали письма, съедали гигантские порции пищи, любовались морем и делали ставки по поводу точного времени прибытия лайнера в порт назначения. Дружащие со спортом отправлялись в гимнастический зал, турецкие бани, на теннисные корты и в плавательный бассейн. По вечерам в салоне на палубе D давали концерты. Пассажиры в большом количестве пользовались телеграфом Маркони, они посылали сообщения, в которых давали свои прогнозы относительно времени прибытия лайнера, отправляли приветствия своим друзьям, которым с гордостью хотели рассказать, что они путешествуют на «Титанике», а также отправляли указания относительно ведения бизнеса. Во второй половине дня в воскресенье Исидор и Ида Штраус обменялись радиограммами Маркони со своим сыном и его женой, которые путешествовали на «Америке», когда по дороге в Европу этот лайнер прошел мимо «Титаника».

«Жизнь на «Титанике», — вспоминает Ирен Харрис, — была веселой и дорогой». Она и ее муж-импресарио принадлежали к группе людей, любящих играть в карты, поэтому они не видели танцев. Если на борту танцы не проходили степенно, то они привлекали к себе хмурые взгляды. В 1912 году на борту «Олимпика» герцогиня Сазерлендская, лорд Уинтертон, несколько молодых юношей и симпатичных американок устроили импровизированную вечеринку, на которой представили новый танец — Turkey Trot. Это вызвало зависть других путешественников, почувствовавших свое несовершенство. На следующий день Уинтертон заметил, что вечеринка танца Turkey Trot скорее всего обидела оставшихся пассажиров. «Тем не менее, после обеда мы организовали еще одну, а за ней последовал еще один поздний ужин в ресторане».

Все единодушно говорили о спокойном море, по которому плыл «Титаник», и об обманчивом убаюкивающем комфорте. «В любое время, — записал доктор Вашингтон из Сан-Франциско, — можно выйти прогуляться на палубу и при этом чувствовать себя в такой же безопасности, как будто вы прогуливаетесь вдоль по Маркет-стрит, на судне практически не ощущалось никакого движения. Когда вы ужинали в больших просторных ресторанах, было сложно представить, что в этот момент вы находитесь не в огромном, роскошном отеле». Полковник Арчибальд Грейси IV, в честь семьи которого назван особняк Грейси в Нью-Йорке, с удовольствием проводил время, как будто бы он был в «летнем дворце на берегу моря, окруженный всевозможным комфортом — ничто не напоминало ему, что он находится в бурном Атлантическом океане». Фрэнсис Миллет был в восторге от своей каюты первого класса: в ней был шкаф, в который можно было войти, чтобы развесить свои костюмы, это была «самая лучшая каюта, которая у меня когда-либо была на кораблях». Путешествие на роскошном лайнере, добавил он, «не похоже на обычное морское путешествие».

«Подобно всем остальным я была очарована красотой лайнера, — вспоминала леди Дафф Гордон, очень обрадовавшаяся, когда на завтрак подали клубнику. — Представляешь, клубника в апреле и прямо посередине океана, — сказала она мужу. — Такое впечатление, что ты находишься в отеле «Ритц»». У других женщин была схожая реакция. «Как только мы вышли в море, казалось, что все здорово, — описывала впоследствии свои впечатления Махала Дуглас. Она путешествовала вместе с мужем Уолтером Дугласом, владельцем крахмального производства в Сидар-Рапидс, штат Айова: он вышел в отставку 1 января 1912 года по достижении шестидесятилетия, и супруги решили ознаменовать это событие трехмесячным европейским турне, первым в их жизни. — Корабль был таким роскошным, таким устойчивым, таким огромным, и на нем были установлены такие чудо-механизмы, что сложно было поверить, что вы находитесь на судне — и в этом-то и таилась опасность. Море было спокойным, мы наслаждались прекрасными звездными ночами, за бортом дул свежий попутный ветер, ничто не омрачало наше удовольствие». Дугласы недавно построили особняк во французском стиле на озере Миннетонка, для которого во время своего европейского турне они купили много предметов обстановки, и с нетерпением ждали, когда смогут насладиться отдыхом в этом доме. «В воскресенье стояла замечательная погода, все находились в наилучшем расположении духа, корабль двигался достаточно быстро, и всем хотелось поскорее оказаться в Нью-Йорке».

Существовала практика, что пассажиры первого класса становятся корабельными покровителями дам, путешествующих без мужей, отцов, братьев и сыновей. Они вместе с ними кушали, прогуливались по палубам, посещали концерты и вели дружеские беседы. На «Титанике», когда ее друзья Асторы были в стороне от всех и заняты исключительно друг другом, Маргарет Браун проводила много времени с Эммой Бакнелл, вдовой торговца землей из Пенсильвании и проектировщика газового завода и водопроводных сооружений, чьи пожертвования спасли университет неподалеку от Льюисбурга, переименованный впоследствии в Университет Бакнелл в его честь. Эмма Бакнелл построила дом в стиле эпохи греческого возрождения в городе Клируотер, штат Флорида, где проводила зимы, а летом дама переезжала в свой частный лагерь, расположенный неподалеку от Верхнего Озера Саранака в деревушке Адирондаке. Она села на борт «Титаника» в Шербуре. Эмма навещала свою дочь Маргарет, которая была замужем за Дэниэлем, графом Пекорини, бесстрашным путешественником, путешествующим по восточным странам и собирающим коллекцию нефрита, а также написавшим монографию о японском клене. Ее служанка, Альбина Баззани, была предоставлена ей семьей Пекорини в Италии. Миссис Браун и Миссис Бакнелл часто сопровождал Артур Джексон Брэ, врач, получивший образование в Дублине, специализирующийся на нервных болезнях, имеющий практику в Филадельфии.

На борту путешествовал также «тесный круг друзей Кэнди», как они сами себя называли. Хелен Черчилль Кэнди — американская писательница и декоратор села на борт «Титаника» в Шербуре. Друзья в Англии порекомендовали ей присмотреться к полковнику Трейси, который настойчиво добивался ее расположения и оказывал различные знаки внимания. Она собрала группу мужчин-единомышленников, в которую входили Грейси, его друг Джеймс Клинч Смит вместе с архитектором из Буффало по имени Эдвард Кент, толстый канадец ирландского происхождения Эдвард Колли, работающий инженером, молодой швед Моритц Хокан Бджёрнстром Стеффанссон и Хью Вулнер. Двое последних мужчин — осторожные, непостижимые и хищные — хорошо чувствовали игру и всегда были готовы в нее включиться.

Джеймс Клинч Смит отпраздновал свой 56-й день рождения за несколько дней до того, как отправился в морское путешествие. Начиная с XVII века его семья была главным владельцем собственности в Смиттауне, городе, расположенном на северном побережье Лонг-Айленда. Таким образом, он появился на свет в среде быстроисчезающего американского правящего класса. «Джентльмен, обладающий роскошным особняком, каретными сараями, конюшнями, охотничьими лошадьми и даже плантациями на Лонг-Айленде, — вспоминал Форд Мэдокс Форд, — представлял для других членов нации такой образец для подражания, какой невозможно найти в последнее время среди людей, принадлежащих к различным классам». Родители Смита наглядно продемонстрировали на своем примере социальное расслоение в Америке XIX века. Дядя его матери Александр Стюарт был владельцем первого крупного универмага в Нью-Йорке и строителем изумительного мраморного дома на Пятой Авеню, вызвавшего эйфорию у всех нуворишей. Смит закончил юридический факультет Колумбийского университета в 1878 году и занялся юридической практикой на Уолл-стрит и в здании «Стюарт Билдинг» (Stewart Building) на Бродвее. Его избирали членом престижных клубов, он был опытным яхтсменом, принадлежащие ему скакуны завоевывали призы на Нью-Йоркской выставке лошадей, он построил свой собственный ипподром в Смиттауне. В 1895 году он женился на Берте Барнс из Чикаго. В дополнение к недвижимости в Нью-Йорке и на Лонг-Айленде супружеская пара также владела домом в Ньюпорте, «Мурингс», откуда открывался прекрасный вид на гавань. Его жена была музыкантом и в 1904 году пара переехала в Париж, где миссис Смит организовала женский оркестр, а ее супруг пользовался большой популярностью у соотечественников благодаря своему чувству юмора. Смит возвращался в Америку по крайней мере раз в год, а в 1906 году во время посещения музыкальной комедии в Мэдисон-Сквер Гарден он стал свидетелем убийства своего родственника, архитектора Стэнфорда Уайта. Убийцу звали Гарри То. Между супругами возникли натянутые отношения, и он вернулся в Смиттаун, а в январе 1912 года опять отправился в Париж, где пара помирилась. Они решили вместе вернуться в Америку и поселиться в Смиттауне. Он поехал раньше, чтобы подготовить дом к приезду супруги.

Моритц Хокан Бьёрнстром Стеффанссон, двадцативосьмилетний выпускник Стокгольмского технологического института, изучавший химические технологии, был сыном одного из лидеров шведской целлюлозной промышленности. Это был проницательный, решительный молодой человек, знающий, как добиваться своего. Он впервые пересек Атлантику в 1909 году, имея намерение стать богатым жителем Нью-Йорка. В этом он преуспел. В 1917 году молодой человек женился на Мари Ино Пинчот, нью-йоркской наследнице древесной и обойной промышленности, с которой, по слухам, его познакомила Хелен Кэнди. Этот брак обеспечил его политическими и деловыми связями, среди которых были Гиффорд Пинчот, консерватор, губернатор Пенсильвании и английский дипломат Лорд Колитон. Холодное стремление к деньгам, присущее Стеффансону, затмило собой милые черты его характера. В течение 20-х годов XX века он организовывал холдинги в сфере канадского производства бумаги и целлюлозы и покупал недвижимость около Парк-авеню в Нью-Йорке, а впоследствии выгодно реконструировал ее, превращая в апартаменты и отели.

Если Бьёрнстром Стеффансон походил на ястреба, то Хью Вулнер был похож на лиса. Сын выдающегося скульптора и двоюродной сестры Ивлин Во недавно отпраздновал свое сорокапятилетие. В 1888 году он закончил Тринити-колледж в Кембридже. а в 1892-м, в возрасте 26 лет, его избрали членом Лондонской фондовой биржи. В 1893 году, с помощью 7000 фунтов стерлингов, доставшихся ему в наследство от отца, он основал фирму «Вулнер энд Ко», в лондонском районе Сити, которая главным образом занималась акциями горнодобывающих компаний. В сферу его интересов входила компания «Калгурли Электрик Пауэр энд Лайтинг Корпорэйшн» (Kalgoorlie Electric Power & Lighting Corporation), которая обеспечивала электроэнергией золотые копи в Западной Австралии, и компания «Стеркфонтайн Голд Истейтс» (Sterkfontein Gold Estates), которая добывала больше извести, чем золота на своем Трансваальском руднике. В 1905 году вместе с Джорджем Бейкером Вулнер организовал «Грейт Кобар» (Great Cobar), горнодобывающую компанию, владеющую медными и угольными шахтами в Новом Южном Уэльсе с уставным капиталом в 1 500 000 фунтов стерлингов. В качестве прибыли фирма Вулнера получила акции и облигации на сумму 34 110 фунтов стерлингов, превратив свою былую несостоятельность в финансовое благополучие.

В марте 1907 года, по словам Вулнера, «один Монморанси, печально знаменитый в Сити, но абсолютно незнакомый мне, также известный как Нассиф, разместил у нас заказы на покупку акций компании «Грейт Кобар» на сумму 70 000 фунтов стерлингов, он выплатил всю сумму, чем завоевал мое расположение». Месяц спустя Монморанси позвонил из Парижа с просьбой разместить дальнейшие заказы, в результате чего Вулнер купил акции «Грейт Кобар» на сумму 122 473 фунтов стерлингов (если пересчитать эту сумму через сто лет в соответствии с индексом розничных цен, то она составит почти 10 миллионов фунтов стерлингов). Это, возможно, и стало тем самым «трамплином», с помощью которого повысилась стоимость акций Вулнера. Вулнер платил 11 фунтов стерлингов за акцию, но когда Монморанси обанкротился и не смог выплатить ни гроша, тот не сумел разобраться с долгами. Хотя Бейкер из «Грейт Кобар» обещал помочь Вулнеру, когда биржевой маклер выкладывал акции в маленькие пакеты, он присоединился к медвежьему рынку (ситуация, когда на рынке ценных бумаг больше продавцов, чем покупателей, рынок, на котором наблюдается устойчивая тенденция к понижению цен в течение долгого времени. — Прим. перев.) против акций «Грейт Кобар», цена которых упала. Вскоре Вулнер продал акции по средней цене около 4¹/₂ фунта стерлинга за единицу, в результате чего его потери превысили 70 000 фунтов стерлингов. В ноябре 1907 года он и его партнер оказались в плачевном положении на Фондовой бирже, их долги составили около 5600 фунтов стерлингов, а активы — более 2000 фунтов стерлингов. Теперь, куда бы он ни повернулся, Вулнер видел перед собой либо ухмыляющиеся лица, либо сплошные неприятности. Бейкер подал в суд на его фирму и получил постановление на сумму в 11 702 фунтов стерлингов (в 2008 году эта сумма равнялась бы примерно 1 миллиону долларов). В 1908 году он стал председателем компании по производству резины «Нью Гуттаперча», однако ему приходилось занимать деньги у матери и незамужних сестер, деньги обеспечивались акциями компаний «Гуттаперча» (Gutta Percha) и «Богемия Майнинг Корпорэйшн» (Bohemia Mining Corporation) — это была еще одна из компаний Бейкера, созданная для разработки и добычи олова и вольфрама, чьи шахты были затоплены водой из-за неполадок с насосами.

В 1908–1909 годах Вулнер взял взаймы 9600 фунтов стерлингов у Элизабет Форстер, богатой незамужней женщины, живущей в Палас Грин в Кенсингтоне. Он посетил Шайенн, штат Вайоминг, и стал председателем компании «Каспер энд Паудер Ривер Оилфилдс» (Casper & Powder River Oilfields), которой принадлежали права на нефть в штате; но он погряз в куче долгов. В июле 1909 года при подстрекательстве его врага Бейкера, его признали банкротом, у которого активы равнялись 21 фунту стерлингов, а пассивы — 65 417 фунтам стерлингов (на сегодняшний день эта сумма равняется 5 миллионам фунтам стерлингов), и он был вынужден подать в отставку с поста председателя компании «Гуттаперча» (Gutta Percha) и «Каспер энд паудер» (Casper & Powder). С него сняли обвинение в банкротстве после того, как в 1910 году он выплатил 1000 фунтов стерлингов. И таким образом, он опять имел право занимать пост директора компании.

Вулнер был высоким обходительным человеком. Он, очевидно, уговорил старую мисс Форстер написать новое завещание в январе 1912 года. В соответствии с его положениями она завещала ему четверть своего имения, 400 фунтов стерлингов его отважному сыну и по 200 фунтов стерлингов каждой из его дочерей. После ее смерти в 1915 году оказалось, что стоимость имения составляет 369 566 фунтов стерлингов. Ее племянницы, являющиеся наследницами в соответствии с более ранним завещанием, утверждали, что вследствие старческого маразма их тетя была не в состоянии осознать содержание своего завещания, и переписала его под давлением Вулнера. Дело было урегулировано в 1917 году, а завещание, написанное в 1912 году, признано действительным. После того как он уговорил Элизабет Форстер написать свое завещание, в феврале 1912 года Вулнер отправился в Нью-Йорк на лайнере «Балтик» (Baltic). В Нью-Йорке для него могла представлять интерес Мари «Мэйси» Доусон, вдова американца, за которой он ухаживал и на которой собирался жениться в августе. Она была старшей дочерью Лукаса Ионидеса, лондонского биржевого маклера и знатока искусства: этот брак мог улучшить его кредитную историю, не говоря уже о репутации. Его мать умерла 9 марта, и он поспешил уехать из Нью-Йорка, чтобы успеть на ее похороны. Он возвращался в Соединенные Штаты в каюте первого класса, билет стоил 35 фунтов стерлингов 10 шиллингов. Когда Вулнер поднялся на борт «Титаника», то стал жертвой собственной смелости, бывший банкрот, научившийся в трудные времена не обращать внимание на оскорбления.

На каждого Уайденера или Хэйса, путешествовавшего на «Титанике», приходилось полдюжины притворщиков, чья уверенность в себе была не более чем сомнительным фасадом. У Вулнера был калифорнийский двойник. Вашингтон Додж, врач, который в 1890-е годы начал заниматься политикой в Сан-Франциско и проработал четыре срока в качестве городского налогового инспектора. Додж был президентом Континентального и строительного кредитного общества. «Когда в 1905 году беспокойство охватило политическую жизнь Калифорнии, появилась ловушка, в которую попались многие представители законодательной власти по обвинению во взяточничестве». Когда он садился на борт «Титаника», то уже находился на грани ухода из политики, в возрасте 52 лет, чтобы стать президентом Федеральной телеграфной компании и вице-президентом Англо-лондонского национального банка. В сфере телеграфного бизнеса, как и в политике существовало множество хитроумных переплетений. В 1919 году Додж был вынужден покинуть пост президента Телеграфной компании, потому что ему предъявили обвинения в манипуляциях на фондовой бирже и спустя несколько месяцев он застрелился. В 1912 году он путешествовал со своей молодой женой Руфь и их четырехлетним сыном «Бобо», Вашингтоном Доджем младшим.

Эмили Пост описала достаточно известный тип атлантического путешественника, заучивавшего наизусть список пассажиров лайнера с жадностью птицы, охотящейся на червяков. «Вы только что с трудом нашли свою каюту, вынесли рядом с ней на палубу специальный стул, как кто-то из них тут же налетает на вас: «Я не знаю, помните вы меня или нет? Мы встречались в 1902 году у графини делла Роббиа во Флоренции». Ваша память так некстати вас подводит, и вам не остается ничего другого, как сказать: «Как поживаете?» Если через несколько минут разговора, которых вполне бывает достаточно, вы понимаете, что перед вами леди, то вы начинаете периодически общаться с ней во время всего путешествия, и уже ближе к концу она даже начинает вам нравиться». Если же эти чересчур дружелюбные надоедливые типы превращаются в нежелательных попутчиков, то хорошо воспитанные американцы должны полностью погрузиться в чтение книги или же отвечать на их вопросы односложно. Дон Пауэлл также описала американцев со Среднего Запада, полных решимости завести корабельные знакомства с «самыми известными путешествующими вместе с ними людьми». В романе «Время рождаться» она описала мать и дочь, которые представляли из себя светских мазохистов: «Снобизм придавал им ощущение выполненного долга и успеха. И им казалось, что существует что-то секретное в людях, которые не используют данные им возможности проявлять высокомерие. Одна только Астор могла просто покрепче на них наступить, чтобы полностью задавить их».

Некоторые пассажиры не хотели заводить новые знакомства и не обращали внимания на окружающих. Особенно это казалось молодоженов, проводящих свой медовой месяц, и людей, только что потерявших близких. Возможно, самой спокойной группой пассажиров «Титаника» были Райерсоны. Аргур Райерсон из города Хейвенфорда, штат Пенсильвания, шестидесятилетний адвокат и производитель стали сел на борт лайнера в Шербуре вместе со своей женой Эмили. Они очень торопились в Куперстаун, Нью-Йорк, после того как их старший сын Артур Лернед Райерсон погиб во время автомобильной аварии в Брин-Море. (Молодые люди возвращались на автомобиле после занятий в колледже по Честер Роад. За рулем сидел его приятель, неожиданно переднее колесо их машины налетело на камень, и она резко вильнула в сторону: обоих юношей выбросило из машины, и они получили ранения, несовместимые с жизнью.) Вместе со старшими Райерсонами ехали их младшие дети, в возрасте от 13 до 20 лет — Сюзетт, Эмили и Джон, а также горничная Миссис Райерсон, Викторин Чодансон из Ле-Тайла, маленького порта на берегу реки Роны, специализирующегося на транзите каштанов из Ардеша. В 1876 году там открылась железнодорожная станция, через год после рождения Чодансон, и роскошные вагоны компании Compagnie des Wagons-Lits проезжали через Ле-Тайл на пути следования из Парижа в Ривьеру. А теперь гувернантка могла сама оценить роскошь каюты первого класса.

Три американские сестры с девичьими фамилиями Ламсон сели на корабль в Саутгемптоне. Они возвращались с похорон своей старшей сестры Элизабет, которые прошли 9 апреля в соседней деревеньке Fawley. Элизабет умерла за две недели до этого, у себя дома в Париже по адресу Авеню Виктора Гюго, 60. Она была вдовой Сэра Виктора Драммонда, дипломата, приписанного ко Двору королей Баварии и Вюртемберга в Мюнехе и Штутгарде. Сестрам — Кэролайн Браун, Мальвине Корнелл и Шарлотте Эпплтон было за 50, и они ехали в сопровождении тридцатилетней заботливой незамужней дамы Эдит Эванс. Во время путешествия полковник Грейси взял всех четверых женщин под свою опеку.

Воскресным вечером Леди Дафф Гордон ужинала в ресторане первого класса. «На столах стояли большие вазы с красивыми нарциссами, которые выглядели настолько свежими, как будто их только что срезали. Все пребывали в радостном расположении духа, за соседним столиком люди делали прогнозы о возможном времени прибытия в порт назначения, поскольку корабль продвигался вперед с рекордной скоростью». Трапеза воистину могла превратить в сангвиника любого вкушающего ее:

Различные закуски

Устрицы

Консоме Ольга

Ячменный крем-суп

Филе лосося с муслиновым соусом с огурцом

Филе миньон

Сотэ из цыпленка по-лионски

Фаршированный цукини

Баранина в мятном соусе

Жареная утка в яблочном соусе

Филе говядины с картофелем Шато

Зеленый горошек

Парментье и молодой картофель

Морковь в сливках

Вареный рис

Пунш «Ромейн»

Жареный голубь с кресс-салатом

Холодная спаржа в уксусном соусе

Паштет из фуа-гра с сельдереем

Вальдорфский пудинг

Персики в желе

Шоколадные и ванильные эклеры

Мороженое со вкусом французской ванили

Шартрез

Старые богатые американцы, относящиеся с едва скрываемым отвращением к неожиданно обогатившимся американцам, заполонившие собой обеденный зал, предпочитали ресторан a la carte. Последний ужин Джорджа и Элеаноры Уайденеров проходил как раз там. Им прислуживали вышколенные официанты, чье присутствие было практически незаметно. Ужин проходил в обществе их гостей — Капитана Эдварда Смита, Гарри Виденера, Арчи Батта, Уильяма и Люсиль Картер, и Джона и Марион Тайер.

Люди, подобные Уайденеру и Тайеру, узнавали друг друга по кодовым словам. Они говорили на одном и том же языке, имели одинаковое представление о бизнесе, политике и отдыхе, использовали одинаковые значения и мерила при оценке других людей и событий. Эго был самообновляющийся правящий класс Америки.

Также и в одежде, Уайденеры и Тайеры уважали строгие традиции. Они скорее думали о том, какими предстанут перед другими людьми, чем о своем собственном комфорте. «На роскошных пароходах, — писала Эмили Пост, — практически все одевались к ужину, некоторые даже в бальные платья, что является предельно дурным вкусом, который только может существовать, он подобно любому слишком вычурному наряду, появляющемуся в общественных местах, указывает на то, что их владельцам больше негде продемонстрировать свой роскошный вид. Люди, занимающие высокое положение, никогда не оденут официальный вечерний наряд на пароходе, даже когда пойдут в ресторан 4 la carte, неотъемлемую часть огромного роскошного парохода. В обеденных залах они носят домашнюю одежду и не надевают шляпы на ужин. В ресторан они надевают полувечерние наряды. Некоторые интеллигентные люди, путешествуя на обычных теплоходах, надевают на ужин темный костюм, после того как весь день проходили в повседневной одежде, а в рестораны de luxe отправляются в смокингах». Сейчас возможно легко поднять на смех этот кодекс одежды, но он был частью основ и традиций, которые социальные лидеры американского восточного побережья поддерживали как часть своей дисциплины, идентичности и самоуважения.

Молодому Тайеру исполнилось 17 лет, это был миловидный юноша, настроенный на спокойную, беззаботную жизнь. Часть воскресенья он провел на палубе вместе с родителями, наслаждаясь волнами Атлантики. Они остановились поговорить с Брюсом Исмеем и Чарльзом Хэйсом. А вечером, когда его родители ужинали с четой Уайденеров, он еще раз прошелся по палубе. «Я никогда не видел, чтобы так ярю» светили звезды, казалось, что они выделяются на фоне неба, сияя как ограненные бриллианты. Над водой висела легкая, едва различимая дымка. Я провел много времени в океане, однако я никогда не видел, чтобы вода выглядела так спокойно, как в ту ночь, океан был похож на запруду, он выглядел так невинно, когда корабль двигался по нему. Я отправился обратно на шлюпочную палубу — она казалась пустынной и одинокой. Свистел ветер, и из трех передних труб валил черный дым… Стояла такая ночь, когда понимаешь, как же хорошо, что ты родился на свет».