Глава шестая Американские миллионеры

«В отношении того, что называется снобизмом, существует почти столько же нечестности, сколько и в отношении секса. Награждая глубокую и вселенскую страсть нелепым именем, Теккерей предоставил англичанам еще один способ отказать себе в чувствах, которые движут человечеством. Снобизм есть утверждение волеизъявления в общественных отношениях, как вожделение в сексе. Это желание того, что разделяет людей, и неспособность ценить то, что их объединяет. Теккерей называл снобизмом тему Макбет, раздор, который Христос пытался разрешить Нагорной проповедью, все то, что движет карьерами диктаторов и миллионеров».

Хью Кингсмилл, Д. X. Лоуренс

Сын немецкого мясника зимой покупает билет на пароход, идущий из Англии в Балтимор. Корабль движется по южному маршруту во избежание встречи с массами плавучего льда, но зима 1783–1784 годов настолько суровая, что он проводит в море четыре месяца, так как оказывается пойманным в ловушку замерзшей воды Чесапикского залива. В конце концов, в марте, когда корабль все еще неподвижно заперт во льдах, мальчик покидает его и по льду добирается до американского берега.

В руках у него коробка с флейтами, которые он намеревается продать в Нью-Йорке. Год спустя он опять пересекает Атлантику. На этот раз он везет с собой намного больше — пианино, спинеты, гитары, скрипки, флейты, кларнеты и партитуры. Все это он продает по очень хорошей цене. Вскоре молодой человек понимает, что может сколотить целое состояние, покупая мех у индейских охотников и продавая его в Европе. Каждое лето он уезжает из Нью-Йорка, и сквозь болота и леса в своем фургоне устремляется на север, в долину Гудзон, к берегам озера Шамплейн. На каждой остановке он торгуется и покупает шкуры, затем отряхивает и складывает в кучи эти дурно пахнущие покупки, тащит их в свой фургон, припаркованный за несколько миль. В 1800 году он организует отправку меха, тканей, кошениля и женьшеня в Гуанчжоу. Год спустя его корабль возвращается, везя на своем борту партию китайского шелка, атлас, нанковые брюки, тафту, чай сушонг, веера, фарфор, мускатный орех и другие редкие товары. Он основывает «Американскую меховую компанию» (American Fur Company), покупает участки земли неподалеку от Бауэри Лейн (улица в Нью-Йорке. — Прим. перев.), обрастает недвижимостью на Манхэттене, пока не становится самым крупным землевладельцем Нью-Йорка. Задолго до своей смерти в 1848 году он становится самым богатым человеком Америки, стоимость состояния которого равняется 40 000 000 долларов. Его зовут Джон Джекоб Астор.

За год до смерти Астора 20-летний уличный торговец покинул еврейское гетто в Ленгнау в Швейцарии. В течение нескольких поколений его семья подвергалась унижениям и притеснениям, но точкой кипения стал запрет швейцарских властей на брак ег о овдовевшего отца портного и еврейской вдовы. Власти обосновали свое решение тем, что они слишком бедны. Пара с 12 общими детьми села на рейнский теплоход, следующий в Гамбург, где они приобрели билеты на корабль до Филадельфии. Пересечение Атлантики заняло два месяца, в стесненных условиях они поддерживали свои силы лишь сухим печеньем, вяленой рыбой, небольшим количеством вина и воды. Во время путешествия наш герой влюбляется во взрослую дочь своей будущей мачехи, впоследствии женится на ней, и у них рождается семеро детей. Он занимается торговлей в угольных городках Пенсильвании. Он продает шнурки, кружева, ленты, булавки, иголки, специи, средства для полировки плит и мебели женам шахтеров и фермерам-голландцам Пенсильвании. Он разрабатывает специальное средство для полировки печи, которое не красит руки в черный цвет, его делает дома отец в машине для производства колбасы. Он начинает продавать кофейную эссенцию, открывает свой продуктовый магазин, зарабатывает деньги на поставках во время Гражданской войны в Америке, продвигает товары таким образом, чтобы увеличить свою прибыль. Он процветает в качестве торговца кружевом и вышивкой, когда ему советуют купить акции Железной дороги «Ганнибала и Сент-Джозефа» (Hannibal & St Joseph Railway), грузового пути, обслуживающего Канзас Сити. Вскоре финансист Джей Гулд, который хочет включить линию железной дороги «Ганнибала» в свою систему «Миссури Пасифик» (Missouri Pacific), заявляет о своем желании купить 2000 акций. Бывший уличный торговец придерживает их продажу, пока не понимает, что за свои акции он может выручить 300 000 долларов. В 1879 году он выдает небольшую ссуду, чтобы помочь работе двух шахт в Лидвилл, штат Колорадо, бурно развивающемся городе Скалистых гор. Когда на шахтах начинается наводнение, он берет на себя управление, его мастера находят самое большое месторождение серебра из всех, которые когда-либо были найдены в шахтах Лидвилла. Лидвилл становится частью мечты американского Запада о легких деньгах. Вскоре его шахты вырабатывают серебро и свинец на сумму 750 000 в год и стоят 14 миллионов долларов. Он сам строит металлургический завод. В течение нескольких лет он и его сыновья становятся медными королями Америки, а впоследствии и всего мира. Его имя Мейер Гуггенхайм.

Это две американские истории: истории об эмигрантах, оставивших позади тяжелые, полные лишений и страданий жизни и добившихся процветания благодаря возможностям американского предпринимательства. Эти люди также часть истории «Титаника», поскольку Астор и Гуггенхайм погибли, когда корабль пошел ко дну. Фамилия Астор имела еще одно дополнительное значение, именно эту фамилию люди имели в виду, когда произносили слово «Америка». К моменту рождения «Полковника Джека» в 1864 году семья Асторов на протяжении трех поколений была американской легендой: их неясное происхождение, неистовые предпринимательские способности, неустанное накопление капитала стали составными частями в создании понятия «американский путь». Таким же образом историк семьи Гуггенхайм никогда не сомневался в смысле жизни своих героев — изумительная способность к зарабатыванию денег, гордость, передающаяся из поколения в поколение, и триумф, последовавший за столетиями унижений. «Однажды в Америке Гуггенхаймы подобно тысячам других европейских иммигрантов, принадлежащих к угнетенным классам, отомстят правящему классу своей родины», — написал историк в своем произведении «Гуггенхаймы: американская эпическая поэма». «Они покажут немецким ландфогтам (управителям. — Прим. перев.), Парламенту Швейцарской конфедерации, чванливым, поучающим христианам долины Сурб, что это были за люди, которым они не позволили создать семьи, владеть землей, лишили свободного выбора профессии, не дали возможности накапливать капитал… Они будут жить в замечательных местах и значительно лучших, чем их немецкие деревушки. Им будет принадлежать собственность, превышающая по территории всю долину Сурб. Им не придется молить о пощаде Парламент. Они сами станут членами Сената конфедерации своей новой страны. Они будут не только добывать и обрабатывать металл, из которого производятся деньги, они будут владеть и управлять крупнейшими и богатейшими серебряными, золотыми и медными шахтами мира. И по мере того, как они будут добиваться успеха в этой новой принявшей их стране, их богатства, почести и блеск станут настолько великими, что на этом фоне христиане Ленгнау будут выглядеть подобно нищим».

Асторы и Гуггенхаймы разнились по происхождению, национальности, религии, темпераменту и личной истории, но все они обладали неким общим убеждением — они верили в свое превосходство и в то, что другие должны чувствовать себя униженными. Многие американцы тешили себя иллюзией, что их общество не поделено на классы, что возможности открыты для всех, что равенство является основой их гражданства. Тем не менее, Соединенные Штаты представляли собой общество, большей частью основанное на конкуренции — равенства не было ни в начале, ни в конце гонки, и победители раньше, так же как и сейчас, должны были довести до сведения проигравших, что они проиграли. Грациозные, украшенные венками, безупречные чемпионы с превосходством взирали сверху вниз с трибуны победителей на покалеченных, перепачканных и обессиленных конкурентов, пришедших к финишу вторыми. Хотя определенная доля снобизма буйным цветом расцветала в Соединенных Штатах, все же здесь было меньше зависти, чем в Европе. Возможно, это объясняется тем, что американские миллионеры обладали сверхбогатством. Голодный нищий, который смотрит в щелочку на роскошный пир, чувствует скорее удивление, чем ненависть. Зависть возникает тогда, когда у людей появляется возможность сравнивать себя с другими, но, как заметил Гельмут Шек, «невыносимое и поразительное неравенство, особенно когда в нем есть элемент недостижимости, вызывает намного меньше зависти, чем какое-либо минимальное неравенство, заставляющее завистников думать: «Я бы мог быть на его месте».

Во Франции якобинская республика, коронация Наполеона Бонапарта, реставрация Бурбонов, революционные конвульсии, установившие правление граждан, Вторая республика, Вторая империя — все эти бесчинства возвысили одни семьи и низвергли другие. Романы Бальзака и Золя показывают классовое брожение Франции XIX века. Были созданы новые термины — выскочка, нувориш, парвеню для характеристики различных наглых, нанористых, раздражительных людей и их недавно обретенного богатства. В Соединенных Штатах дела обстояли по-другому, нация была основана всего лишь в 1776 году, и, даже спустя сто лет, ее штаты находились еще в зачаточном состоянии. Там, как написал Джозеф Эпштейн, «практически все богачи должны быть нуворишами, все являются выскочками, и каждый считает себя парвеню. В первые десятилетия своего существования, практически все Соединенные Штаты были вовлечены в одно огромное восхождение по социальной лестнице». Снобизм в Америке подразумевал придумывание, насаждение, почитание, радость от различий, разделяющих людей.

Чувство превосходства семьи Гуггенхайм по отношению к другим людям прославлялось преданным семейным летописцем, но именно жена Астора довела до совершенства, укрепила и претворила в жизнь снобизм в Нью-Йорке XIX века. Классовое сознание, классовая дискриминация, классовое соперничество занимают немаловажное положение в истории «Титаника».

Внук Джона Джекоба Астора I Уильям Астор был отцом четырех девочек, перед тем как в 1864 году у него родился сын — Джон Джекоб Астор IV, «Полковник Джек» с «Титаника». После того как у них, наконец, появился наследник, он и его жена Кэролайн какое-то время жили раздельно. Он отправился греться под теплым солнцем Флориды, а она мужественно осталась в Нью-Йорке. Когда в 1861 году разразилась американская Гражданская война, в Соединенных Штатах предположительно было три миллионера; но после 1865 года эта цифра увеличилась, и к концу столетия их было уже около 4000. Новые светские лидеры Нью-Йорка были богаче и самонадеяннее, чем их коллеги в районе Бостона Бэк Бэй или же в престижном районе Риттенхаус в Филадельфии. Раздраженная тем, насколько разнородны богатые люди, Кэролайн Астор определила, что самые богатые люди нью-йоркского общества должны быть защищены от хвастливых денежных мешков, коррумпированных дельцов и бесстыдных обывателей, которые теперь вездесущи. В 1879 году Генри Джеймс охарактеризовал свою родину следующим образом: «Соединенные Штаты это страна без правителя, без суда, без дворянства, без армии, церкви или духовенства, без дипломатической службы, без живописных сельских пейзажей, дворцов, замков или загородных имений, без руин, литературы, романов, без Оксфорда или Кембриджа, соборов или заросших плющом церквей, без сельских домиков, обнесенных забором, и деревенских таверн, без политического общества, сельских джентльменов, без спорта и охоты на лис». Но в Соединенных Штатах были Позолоченный век и Кэролайн Астор. «Золото — повсюду, — вспоминает эту эпоху дочь одного банкира. — Оно украшало дома людей, ставших миллионерами за ночь, которые как можно скорее пытались забыть, что когда-то были бедными и беззвестными. Они культивировали свое баснословное богатство настолько сильно, что сами часто были в замешательстве от собственного великолепия». Кэролайн Астор была полна решимости поставить каждую выскочку, каждого богача Позолоченного века на место. Покинутая мужем, в это время развлекавшимся на своей яхте с многочисленными актрисами, она диктовала свою социальную волю, подобно царице, поддерживаемой божественным правом королей и полками кирасиров с обнаженными мечами. Она выделила из населения Нью-Йорка категорию людей, получивших название «Четыре сотни», это были члены семей, вхожие в ее дом, и тем самым освободила оставшийся миллион жителей города от любых притязаний на то, чтобы быть причисленными к приличному обществу (население Нью-Йорка к тому моменту составляло 1,5 миллиона человек в 1890 году, и 3,4 миллиона — к 1900-му). Миссис Астор назначила Уорда Макалистера на должность управляющего ее протоколом. Макалистер — медлительный денди, заработавший деньги в качестве адвоката во время золотой лихорадки в Калифорнии, научившийся подражать манерам европейской аристократии во время поездок на курорты. Он характеризовал себя как организатора импровизированных пикников в Ньюпорте. Одна дама, входящая в «Четыре сотни», описала его следующим образом: «Он читал книги по геральдике и рангам, изучал традиции каждого европейского двора. Он получал удовольствие от форм и церемоний, его культ снобизма был настолько пылким, настолько искренним, что от него веяло благородством, он стал практически религией. Ни один благочестивый священник, наверное, никогда не посещал свою паству с большим благоговением и преданностью своему делу, чем это делал Макалистер, когда по вечерам в понедельник объезжал свои ложи в театрах. Он со всей серьезностью выслушивал планы предстоящих вечеринок, давал советы, кого следует пригласить, а тем временем его внимательный взгляд падал на соседние ложи и замечал вновь приехавших, их собеседников, а также то, на чем именно они приехали». Макалистер оставался визирем миссис Астор до того самого момента, пока не опубликовал смешной, несерьезный томик своих воспоминаний, что привело к его немедленной и безжалостной отставке.

Кульминационной точкой гостеприимства миссис Астор стал январский бал, который она давала в своем особняке. Отсюда, кстати, и появилось само название «Четыре сотни». Поскольку ее бальный зал мог вместить четыреста человек, и она, и Макалистер посчитали, что только четыреста человек достойны приглашения на бал. Гости определялись в силу своего происхождения и единообразия манер: для них любое нарушение традиции являлось оскорблением, любые попытки проявить оригинальность казались бесцеремонностью; они предпочитали, чтобы способ их мышления и вкус определялись коллективным мнением касты, к которой они принадлежали. Их личные законы морали были основаны на напыщенных, жестких правилах, заменявших любовь и доброту. Кэролайн Астор восседала на красном бархатном диване, установленном на возвышении, и оглядывала бальный зал. На диване были разложены карточки с именами полудюжины дам, обладавших привилегией сидеть подле нее. Бальный зал освещался массивными канделябрами, тянулся длинный ряд стульев, перевязанных лентами, и играл оркестр на галерее, музыканты были в синих ливреях. У Кэролайн Астор появились пафосные подражатели в других американских городах. Жена одного фабриканта-миллионера Луиз Хилл, сказала, что в Денвере только 68 человек достойны чести быть принятыми у нее дома, а впоследствии она попыталась сделать свой список еще более эксклюзивным, сократив его до «священной цифры 36». Когда один журналист написал, что эти «Четыре сотни» «полностью удовлетворяли свои прихоти, не задумываясь о расходах», один из представителей этой компании ответил, что они «полностью отдаются расходам, не задумываясь об удовольствиях». В своей эксклюзивности, декорациях, чувстве собственного достоинства и фальши Нью-Йорк миссис Астор представлял из себя источник вдохновения для жизни пассажиров первого класса «Титаника».

Возможно ли было, что группа «Четыре сотни» Кэролайн Астор каким-либо образом сдерживала конкуренцию нью-йоркского общества или же наоборот прививало ему несокрушимые стандарты? Кажется маловероятным. «Нью-Йорк — это не то место, — написал в 1874 году лорд Дафферин, когда только появилась группа «Четыре сотни», — куда я бы хотел вернуться. По отдельности люди здесь достаточно приятные, удивительно добрые и воспитанные, но их ревность по отношению друг к другу и взаимные оскорбления невероятны. Каждая американская леди кажется стыдится своей лучшей подруги». В 1906 году, незадолго до смерти Кэролайн Астор, Роджер Фрай описал нью-йоркское общество таким образом, что стало понятно: за 30 лет мало что изменилось к лучшему. «Интриги и ревность превращают общество в хаос. Более того, кажется, что все очень нервно относятся к мнению общественности, и кажется, что храбростью обладают лишь немногие. Беда в том, что ни у кого нет какого-либо реального стандарта. Они так же доверчивы, как и подозрительны, нуждаются в интеллектуальном балласте, чтобы мода и проходящие эмоции не уносили их».

Джозеф Эпштейн заметил, что в Библии у Данте и Шекспира нет снобов. Триста, четыреста лет назад люди могли упасть в обморок при виде титулованной особы, но снобизм — демонстрация собственного превосходства и умаление достоинств других; или же холодная, высокомерная пропаганда превосходства одной касты — впервые появился, когда начала распространяться демократия. До этого момента существовало единое мнение общества, разделенного в соответствии с рангами и привилегиями, и ожидание, что практически каждый будет вечно занимать отведенное ему судьбой место. Снобизм процветает в обществах, где люди с помощью средства для чистки плит могут превратиться из уличного торговца или поставщика флейт в самого богатого человека страны. «Сноб, — пишет Эпштейн, — боится запятнать себя отношениями с теми, кого считает ниже себя. Сноб требует уважения к себе намного большего, чем этого заслуживает».

Кэролайн Астор тоже хотела больше уважения, чем она заслуживала. Ее социальный деспотизм основывался на ее известности и превращал всех, кто в чем-либо уступал ей, в обожающих ее почитателей. Все новости фильтровались, из них исключалась вся ненужная информация, и только после этого они передавались репортерам, пишущим о светской жизни. В своем особняке в Ньюпорте Макалистер общался с журналистами каждое утро с девяти до десяти часов. Он упивался своей известностью, постоянно произносил какие-то хитроумные цитаты и казался надежным источником информации обо всех людях, кто разорился или наоборот возвысился. Миллионерам были нужны секретари по протокольным вопросам, чтобы быть уверенными в том, что освещение событий их жизни, приездов и отъездов выглядит соответствующим образом. 8 мая 1900 года постоянная колонка «Что происходит в обществе» в «Нью-Йорк Таймс» опубликовала следующий утешительный комментарий: «В настоящее время сложно определить местонахождение людей; они приезжают и уезжают, на несколько дней задерживаются в городе и порхают с одной вечеринки на другую. Слуг отсылают из городского дома в сельское имение, чтобы подготовить его к лету, и время от времени выезжают на пикники. Планы меняются настолько быстро, что в настоящий момент невозможно сказать, что будет происходить с наступлением лета… Полковник Джон Джекоб Астор сегодня распорядился заказать ему каюту для путешествия в Европу… Мистер Уильям К. Вандербильт, который сейчас находится в Париже, скоро вернется обратно в Америку… Из Нью-Йорка завтра многие отправляются в Ливерпуль, среди них мистер и миссис Генри Фиппс, миссис Перри Тиффани, герцог Ньюкаслский, миссис Кардес».

Благородные ученые мужи самоотверженно защищали это выставленное напоказ богатство. «Какая разница, что некоторые миллионеры ленивы, глупы или заурядны, и что их идеи иногда бесполезны, а планы гротескны? — задался вопросом профессор Йельского университета. — Миллионеры являются продуктом естественного отбора, который распространяется на всех людей и выделяет тех, кто может соответствовать требованиям к выполнению определенной работы… Они живут в роскоши, но эта сделка благоприятна для нашего общества». Тем не менее, общее отношение американцев к своим миллионерам сводилось к зависти, сильному желанию иметь то же самое, что имеют они, презрению и отторжению. «Родившись в Вирджинии, я не могу признать, что Вандербильты или Асторы вообще когда-то появились на свет, — сказала своим гостям Нэнси Лэнгхорн Шоу во время одного званного ужина в Бостоне. Это произошло незадолго до ее свадьбы с Астором в 1906 году. — Но эти люди настаивают на том, что это так, я признаю, что Асторы прекратили сдирать кожи со скунсов за несколько лет до того, как Вандербильты начали брать деньги за свои паромные перевозки». На роскошном ужине, который в 1910 году давала семья Фрик для президента Тафта и высшего света бостонского общества, советник Белого дома Арчи Батт спросил, является ли Аделаида Фрик «дамой знатного происхождения». «Да, — ответили ему, — она настолько знатного происхождения, насколько это возможно для тех, кто рожден в Питтсбурге». Эта дискриминация являлась частью тщательно поделенного мира, описанного в книге «Руководство по этикету» Эмили Пост, увидевшей свет в 1922 году. Социальные стереотипы имели говорящие фамилии — семья Вордлис, семья Гилдингсов, Олднэймсы, Эминентсы, Снобшифты, Джим Смартлингтон, миссис Топлофти, мистер и миссис Спендизи Вестерн, миссис Вансвэр, семья Апстарт.

В республике, где принято выражаться прямо и открыто, заигрывание «Четырех сотен» с публикой было опасным. «Человек характеризует свою эпоху, но сделает это несовершенно, — заявил Генри Джеймс, — если не затронет тему… вторжения, дерзости и бесстыдства газет и журналистов, разрушающих публичную жизнь, стирания границ между личным и общественным. Это высшее проявление значения слова «фамильярность», забвение хороших манер как одного из побочных эффектов мировой демократии». Кланы Асторов, Морганов и Вандербильтов, а в Великобритании — люди типа лорда Пиррие жили по крайней мере под проливным дождем газетных статей. Их секретари по протокольным вопросам — подобно Мисс Бриск, работающей у Миссис Гилдинг, — кидали прессе удобоваримые куски информации. Эрик Хомбергер утверждает в своем произведении «Нью-Йорк миссис Астор», что «в 1880-е годы «светская хроника» изобрела «светское общество», и непростые отношения — Фаустовская сделка — между высшим классом Нью-Йорка и его журналистами резко изменили жизнь высшего света — люди смирились с мыслью, что аристократия «привлекает к себе внимание», и ей приходится существовать при полном блеске публичности, обеспечиваемым ей прессой». В 1888 году Генри Джеймс опубликовал роман под названием «Ревербератор». Он был назван в честь газеты, освещающей светские новости, которые предоставляют ей секретари по протокольным вопросам миллионеров. «На завтрак к каждому столу жителя Соединенных Штатов подают сплетни — американцам это нравится, и американцы получат это, — заявляет суетливый молодой журналист газеты «Ревербератор». — Я выискиваю различные секреты, хронику частной жизни… Люди хотят читать то, о чем не говорят, и я расскажу им об этом. Мне есть чем с вами поделиться! Такого больше не существует, наивно думать о том, что можно спрятаться за понятием «частная жизнь» и полагать, что там вы можете оставаться в покое и безопасности. Этого не произойдет — нельзя скрыться от прессы. Сейчас я собираюсь создать крупнейшую в истории лампу и светить ею повсюду. Тогда мы посмотрим на тех, кто попытается что-то от нас скрыть!» Конфиденциальность была большой роскошью, но не существовало уверенности в том, что ее можно купить. Всегда присутствовал мучительный страх, что о чьих-то отношениях расскажут в «пикантной газетной статье». Когда в 1908 году наследник железнодорожной империи Говард Гуяд решил развестись с женой, которая завела любовника, некоего Коуди из «Баффало Билл», газеты разразились следующими заголовками — «ОТВРАТИТЕЛЬНЫЕ ПРОБЛЕМЫ В СЕМЬЯХ БОГАТЫХ: ЗА ОДИН ДЕНЬ МЫ НАХОДИМ СТОЛЬКО СКЕЛЕТОВ В ШКАФУ», статья начиналась следующим образом: «Общественность, так долго ждущая, когда же наконец можно будет перетряхнуть грязное белье семьи Говарда Гулда, вскоре будет вознаграждена за свое терпение». Откровения были настолько громкими, что повлияли на шведов Небраски и чешских фермеров в книге Уилла Катера «О, пионеры!» (1913 г.). Журналисты рассыпаются в похвалах, когда их все устраивает, но их болезненная лесть практически за одну ночь может превратиться в злобную травлю. Нечто подобное было продемонстрировано в 1880 году, когда племянник Кэролайн Астор Уильям Вальдорф Астор баллотировался в качестве кандидата от республиканцев от одного из избирательных округов Нью-Йорка, в котором находилось много принадлежащих ему многоквартирных домов. Уважительное к нему отношение этих жильцов вкупе с щедрыми расходами на праздничные факельные шествия должны были способствовать легкой победе. Но он потерпел тяжелое поражение в двух избирательных кампаниях, потому что желтая пресса Нью-Йорка очернила его, представив как человека, заигрывающего с политиками. Он обвинял в своем поражении американскую прессу, вылившую на него поток оскорблений и сделавшую из него карикатуру.

В течение столетия члены семьи Астор были заядлыми путешественниками через Атлантику, невзирая на штормы, морскую болезнь и дурные запахи, потому что на обоих континентах у них было много разных дел. После травли, организованной на него Прессой, У. В. Астор покинул Америку. В Риме он наслаждался роскошным комфортом «Гранд Отеля»; в Париже останавливался в «Ритц», а в Лондоне в отеле «Савой»… Стиль и удобства этих отелей разительно контрастировали с другими отелями, расположенными в американских городах, где в кучу был навален багаж, стояли плевательницы, околачивались различные бездельники, работали грубые швейцары, а нечесаные люди сидели за столами, заваленными рекламными проспектами, и писали письма. Астор предпочитал отели «Гранд», «Ритц» и «Савой» с их спокойным благоразумием, приправленным гарантированной роскошью, и решил построить отели подобного высочайшего уровня в Нью-Йорке. В 1892 году он разрушил особняк своего отца, располагавшийся на углу Пятой авеню и 33-й улицы, и год спустя открыл на этом месте 13-этажный отель «Вальдорф». Участок, на котором появился отель, примыкал к дому, принадлежащему его надменной тетушке Кэролайн Астор; и тот факт, что демонтаж старого здания, строительство нового и вся отельная суета были для нее неприятны, добавил пикантности этому проекту. Вскоре она переехала, а старый дом разрушили до основания, и на этом месте ее сын Джон Джекоб IV построил отель «Астория» — на четыре этажа выше, чем отель «Вальдорф». В 1897 году эти два предприятия объединились. «Вальдорф-Астория», с количеством номеров, равным 1500, стал своеобразным «Титаником» среди отелей.

Следующий Джек Астор построил отель «Сент-Регис» на углу Пятой Авеню и 55-й улицы. Новый отель «Сент-Регис», гордость Джека Астора, открылся в 1904 году и стоил 5,5 миллиона долларов. Он стал первым отелем, где были установлены кондиционеры, телефоны в каждом номере и почтовые желоба. На верхнем этаже располагались бальный зал, столовая, где за столом могли разместиться 150 гостей, и различные атрибуты роскоши. «Сент-Регис» установил стандарты, к которым стремилась компания «Уайт Стар» при проектировании кают первого класса на «Титанике». А следующий отель Джека Астора «Никербокер», обещавший комфорт Пятой Авеню по ценам Бродвея, повлиял на уровень удобств пассажиров второго класса компании «Уайт Стар».

«Вальдорф-Астория» и «Сент-Регис» походили на витрины, в которых были выставлены мрамор, бархат, позолота и люди. Они взлетали к нью-йоркским небоскребам и простирались по всей ширине его кварталов[3]. В номерах были десятки тысяч окон, вечером в них загорались электрические лампочки, — они озаряли Нью-Йорк ярким светом, подобным тому, который видели пассажиры «Титаника», когда их спасательные шлюпки удалялись от тонущего норабля. Эти два отеля обеспечивали все потребности для жителей Нью-Йорка, стремившихся к известности и не желавших скрывать подробности своей частной жизни. Хозяйки организовывали ужины в закрытых ресторанных залах, но их вечеринки все равно были на виду, они дразнили своим великолепием пожирающих их тазами прохожих. О них писали в светской хронике «Нью-Йорк Таймс» и в менее известных газетах. Они не были абсолютно секретными. Жизнь пассажиров первого класса «Титаника» была микрокосмом Нью-Йорка, который создала Кэролайн Астор и который отели семьи Астор превратили в богатый, роскошный спектакль. Их жители боялись одиночества, они с головой уходили в вечеринки, любили шум и кипучую деятельность. Роскошные отели Нью-Йорка не были тихими и спокойными. Свое первое впечатление от посещения города вспоминает хозяйка английской гостиницы Леди Десбороу: «Мы оказались просто в гигантском отеле, он похож на огромный город — вокруг все бегают, шумят, кричат, куда-то торопятся, поднимаются и спускаются на лифте, что-то орут в телефонные трубки. Голова начинает болеть, когда вы смотрите на все это!!!»

В 1911 году, спустя три года после смерти Кэролайн Астор, приятельница Леди Десбороу Эдит Уортон сухо констатировала, что «потребуется огромное количество заседаний арбитражной комиссии, чтобы определить границы общества в настоящее время». В течение предшествующих 15 лет американский капитализм и общество богатых американцев претерпели изменения.

1896 год стал годом, когда начался инфляционный цикл западных промышленных экономик, исчерпавший себя в мировой рецессии 1913 года. Валовый национальный продукт в США вырос вдвое в период 1896–1913 годов по сравнению с предшествующими или последующими периодами. Транспортный и строительный секторы имели средний ежегодный прирост, превышающий 10 %. В 1898 году Соединенные Штаты приняли участие в первой зарубежной войне — против Испании — и получили свои первые колонии — Филиппины, Гуам и Пуэрто-Рико, а также некоторые привилегии в отношении Кубы. После завершения войны 1898 года Соединенные Штаты проложили себе путь к тому, чтобы стать страной с самой мощной экономикой. Этот рывок поразил политиков и испугал капиталистов богатейших стран Европы: отсюда растут корни оборонительной позиции, которую заняли некоторые члены английского кабинета министров, когда Пьерпонт Морган купил компанию «Уайт Стар». Волна приобретений, слияний и консолидаций завершилась в 1901 году с созданием Стальной корпорации Соединенных Штатов (United States Steel Corporation) и железнодорожного траста «Компания Нозерн Секьюритес» (Northern Securities Company). На свет появилась корпоративная Америка, она стимулировала появление фабрик массового производства, испортила городские пейзажи, установила управленческие иерархии, маркетинговые системы и политическую культуру.

Асторы, с их социальной исключительностью, газетной известностью, сибаристическими отелями и вековой привычкой трансатлантических путешествий стали источником нового мироощущения и традиции использования достижений современной цивилизации. У них не было какого-либо четкого плана действий в этом корпоративном взлете, разразившемся над Соединенными Штатами после 1896 года, и чей относительный упадок начался в Европе. Эту роль взяли на себя семьи, подобные Гуггенхаймам.

Бенджамин Гуггенхайм одним из последних купил билет на «Титаник». Изначально он забронировал себе каюту на «Луизитании», но затем изменил свое решение в пользу «Титаника». После того как на копях его отца в Лидвилле, штат Колорадо, нашли серебро в 1880-х годах, Бена отправили в Лидвилл в качестве агента отца, в то время как его братья занимались производством кружев и вышивки. Лидвилл, «Величайшие копи мира», как назвал их один журналист, был расположен высоко на склоне Хребта Москито, известного своими морозными зимами и невообразимо грязными веснами. Бен Гуггенхайм сидел в небольшой хижине, рядом с копями, на поясе у него висел револьвер, он проверял бухгалтерские книги и выплачивал зарплату сотням шахтеров. Эта жизнь соответствовала его грубоватому, несдержанному, норовистому характеру. По вечерам он танцевал в «Тайгер Эллей» со шлюхами, которым платил 50 центов за танец, играл в карты с шахтерами и водителями в «Крейзи Джиме» или же пил кукурузный виски в салуне. В 1880 году Гуггенхаймы открыли медный завод в Пуэбло, штат Колорадо, чтобы уменьшить расходы на переработку руды. Это строительство обошлось в 500 000 долларов. Бен заведовал процессом плавки и возглавил семейный плавильный цех в городе Перт Амбой, после того как он открылся в Нью-Джерси в 1894 году. Когда он жил в Перт Амбой, молодой человек женился на Флоретт Селигман, девушке из респектабельной семьи нью-йоркских евреев, которые пренебрежительно называли карьеристов из Филадельфии «недобрый глаз» (на англ. яз. созвучно с первым слогом фамилии Бенджамина. — Прим. перев.). Бен вышел из семейного бизнеса в 1901 году под предлогом того, что не доверяет стратегии своего старшего брата, пытающегося отобрать у Уильяма Рокфеллера контроль над компанией «Американ смелтинг энд рифайнинг компани» (American Smelting & Refining Company). Правда же заключалась в том, что Бен не мог найти общий язык с серьезным, сосредоточенным на своих мыслях Дэном, а также с братьями, считавшими его бездельником. Всякий раз, когда он пытался избежать неприятных ситуаций, его братьям доставляло удовольствие провоцировать конфликтные ситуации, в которых они могли доказать свое превосходство.

Когда Гуггенхаймы заполучили контроль над трастом Рокфеллера, это произошло без участия Бена.

После того как он удалился от дел семьи, Бенджамин Гуггенхайм обосновался с женой и тремя дочерьми в высоком, просторном доме на углу Пятой Авеню. «Пустяк превращен в нечто грандиозное — это типично для Гуггенхаймов», — отозвался историк семьи об этом хозяйстве. Мраморная прихожая была украшена фонтаном и чучелом американского беркута с распростертыми крыльями, незаконно подстреленного Беном в Адирондаке. Мраморная лестница вела в великолепный обеденный зал, на стенах которого висели фламандские гобелены XVII века, оранжерея была полна нежных растений, а в роскошном салоне Людовика XVI на всю стену расположились зеркала в золоченых рамах и стояла мебель, привезенная из замков Луары. Позолоченный рояль и медвежья шкура вносили диссонанс в интерьер этого зала. В картинных галереях дома в тяжелых рамах висели произведения художников Ватто и Коро. Библиотека с красными узорчатыми стенами и книжными шкафами со стеклянными дверцами хранила издания в кожаных переплетах, многие из которых никогда не были прочитаны. Четвертый этаж отводился детям. Далее темная лестница вела на пятый этаж, где были низкие потолки и окна, похожие на тюремные. Там жили слуги.

В рамках стратегии развития, разработанной Мейером Гуггенхаймом, в 1888 году его семья переехала из Филадельфии в Нью-Йорк. Несколько наследников семьи Гуггенхайм построили дворцы на побережье в Элбероне, Нью-Джерси. Этот курорт подобно Ньюпорту в Род-Айленде снискал себе славу популярного места отдыха евреев и любителей театра. Они были слишком успешными, чтобы думать о хорошем вкусе, хороший вкус удел тех людей, кому больше нечем гордиться. Дэниел построил итальянский палаццо, а Соломон заказал строительство особняка в псевдо-мавританском стиле, Саймон заплатил за копию помещичьего дома в стиле колониального юга, а Марри воздвиг мраморную версию Малого Трианона (небольшой дворец в Версале, построенный во времена Людовика XV. — Прим. перев.) На кладбшце в Лонг-Айленде семья также построила мавзолей из белого мрамора, который бы подошел для погребения любого Римского императора. Моду на строительство мавзолеев императорских размеров ввели Вандербильты, чтобы внушать благоговение прохожим. Карл Сэндберг в своем стихотворении «Грейсленд» сравнивает одно такое помпезное хранилище костей усопших людей с комнатой, которую снимает девушка-продавщица, зарабатывающая в магазине 6 долларов в неделю и пытающаяся немного увеличить свой доход, занимаясь проституцией: когда она одевается, натягивает свои чулки, ей нет дела до «газет и полиции, до того, что скажут в ее родном городе и как назовут ее люди».

Сплоченность семьи Гуггенхаймов являлась источником их силы, но повлекла за собой появление безжалостного коллективного эгоизма. Все, что соответствовало их интересам, оставалось. Все, что этим интересам противоречило, беспощадно растаптывалось. Когда на их медных копях начались забастовки, семья наняла отчаянных штрейкбрехеров. Когда в Мексике появились огромные возможности для обогащения, мексиканское правительство тут же было подкуплено. Огромные взятки платились зато, чтобы в 1907 году Саймон Гуггенхайм был избран в Сенат США. В сотрудничестве с Пьерпонтом Морганом Гуггенхаймы разрабатывали «Кеннекот коппер» (Kennecott copper) — медные копи на Аляске, и приобрели два самых перспективных месторождения меди в мире — Бингем Каньон в штате Юта и Чукикамата в Чили. Для нужд рудника Кеннекот в леднике была построена железная дорога стоимостью 25 миллионов долларов. В Чукикамате они инвестировали еще 25 миллионов долларов в проект, расположенный на высоте 9500 футов, в Андах. Дэниел Гуггенхайм представлял из себя корпоративного Наполеона во втором поколении, хотя при встрече с ним Арнольд Беннет почувствовал, что «он похож на маленький ледник». Он был человеком-роботом, которому не хотелось прожить тихую, спокойную жизнь. Даже находясь в отпуске в Париже, он никогда не мог полностью забыть про свой бизнес. В его люксе, в отеле Ритц, находился длинный деревянный стол, оборудованный специальными колышками, показывающими местоположение и глубину каждой контролируемой им шахты.

Кроме Асторов и Гуггенхаймов на борт «Титаника» поднялись также два представителя семьи Уайденер. На самом деле «Титаник» погубил трех членов этой семьи, поскольку старый Питер Уайденер, основатель династии и «транспортный король» Соединенных Штатов, не смог прийти в себя после потери сына и внука. Когда после катастрофы минуло достаточно большое количество времени, он, наконец, начал появляться на улице и походил на опавший лист, который ветер бросает из стороны в сторону. Большую часть времени он лежал в уединении в своем мраморном особняке «Линневуд-Холл», окруженный картинами, написанными гениями мировой живописи. Над его головой находился самый лучший потолок в Соединенных Штатах. Полотно художника Тьеполо было привезено из одного итальянского дворца и украсило потолок библиотеки особняка «Линневуд-Холл». Его финансовая устойчивость, казалось, играет злую шутку с его увеличивающейся слабостью и немощью. Три года спустя он умер в «Линневуд-Холле» — великолепие его дома продолжало сиять даже тогда, когда взор его затухал.

«Нью-Йорк Таймс» напечатала статью, озаглавив её таким образом: «Умер Капиталист П. А. Б. Уайденер». Такой некролог вполне бы подошел правителю любого балканского государства. «Немец по происхождению, характеру и поведению, он был настоящим американцем. Он родился в Филадельфии 13 ноября 1834 года… Его отец занимался изготовлением кирпичей и не был обременен благами этого мира. Питер А. Б. Уайденер не видел перспектив в производстве кирпичей без соломы и обратил свое внимание на поставку того, что по его абсолютной уверенности было необходимо людям. Это было мясо. Сначала он работал помощником мясника, а затем, скопив денег и взяв небольшой кредит, он смог открыть магазин, торгующий бараниной. Про него говорили, что он мастерски управляется с ножом для разделки мяса и что он может рубить котлеты так, что это вызывает восхищение искусных мясников». В качестве первого доказательства успеха своего предприятия Уайденер основал одну из первых сетей мясных магазинов в Америке. Стоя у стола для рубки мяса, он понял, что Филадельфия будет развиваться, если у людей появится надежный транспорт, перевозящий их из пригородов на рабочие места. Этот транспорт должен обладать эффективной тяговой линией, которая должна прийти на смену устаревшим конным повозкам.

Уайденер занялся политикой, чтобы получить франшизу на тяговый транспорт. Он вступил в Республиканскую партию, дослужился до Городского казначея, купил акции уличной железной дороги, а затем использовал дивиденды, чтобы купить еще больше акций и увеличивать свои доходы. Будучи городским казначеем, он знал, где в Филадельфии построят новые кварталы, где появятся новые пригороды, для которых потребуется транспортная система. Уайденер соединил свое политическое влияние с деньгами Уильяма Л. Элкинса. Они совершали покупки скрытно и вскоре обрели контроль над многими городскими трамвайными линиями. Конки, затем канатные трамваи и, наконец, быстрые электрические трамваи — интересы его бизнеса распространялись от Филадельфии до Чикаго и Нью-Йорка, а затем — до Вашингтона и Огайо. В начале XX века транспортные акции составляли большую часть капиталов Уайденера, но к своей смерти в 1915 году он приобрел долю в 15 миллионов долларов в «Американ Тобакко» (American Tobacco), и был крупнейшим акционером «ЮС Стил» (US Steel), «Стандарт Оил, Лэнд, Тайтл энд Траст Компани» (Standard Oil, Land Title & Trust Company), a также «Юнион энд Филадельфия Трэктион» (Union & Philadelphia Traction) и «Филадельфия Рэпид Трэнспорт» (Philadelphia Rapid Transport). Несмотря на то, что старик Уайденер решил заняться политикой, чтобы заработать денег, его сын Джордж в качестве «хобби» стал президентом городского совета города Челтенхам, штат Пенсильвания.

Питер Уайденер принимал участие в огромных трастах Пьерпонта Моргана — «Юнайтед Стейтс Стил» (United States Steel) и «Международная компания, занимающаяся морскими перевозками и торговлей» (International Mercantile Marine). Один эпизод, касающийся стального траста, является эпосом эпохи «Титаника». Производство стали в США выросло в 520 раз с 22 тонн в 1867 году до 11,4 миллионов тонн к 1900 году. Судья Гэри, эксперт в области корпоративного права, который ни разу не был на сталелитейном заводе, был председателем объединения Пьерпонта Моргана «Федерал Стил» (Federal Steel). Гэри организовал объединение 14 компаний с капиталом 80 миллионов долларов «Нейшенл Тюб» (National Tube), а 24 компании с капиталом 60 миллионов долларов объединились в «Американ Бридж» (American Bridge) и увеличили поставки «Федерал Стил» (Federal Steel) этим новым трастом, которые в свою очередь стали покупать меньше у «Карнеги Стил» (Carnegie Steel). До трех часов утра Морган беседовал у себя в особняке на Мэдисон-авеню с Чарльзом Швабом из «Карнеги Стил» (Carnegie Steel), они договорились создать большое объединение, в центре которого стояла бы компания «Карнеги Стил» (Carnegie Steel). Шваб пригласил Эндрю Карнеги, которому принадлежало 50 % акций и чье имя носила компания, поиграть в гольф. Он позволил ему легко выиграть, а потом во время вкусного ланча озвучил предложение Моргана — выкупить «Карнеги Стил» (Carnegie Steel) по цене, которую назовет сам Карнеги. Карнеги размышлял всю ночь, и на следующее утро передал Швабу лист бумаги, на котором карандашом набросал свои условия — 480 миллионов долларов, что примерно в 12 раз превышало ежегодный доход Карнеги. Шваб сразу отправился к Моргану. Тот прочитал написанное на листе, хмыкнув в знак одобрения, и сделка состоялась. После подписания этого соглашения Карнеги получил 240 миллионов долларов, и Морган на автомобиле отправился через весь Нью-Йорк, чтобы поздравить его с тем, что он стал самым богатым человеком в мире.

Об образовании «Юнайтед Стейтс Стил» (United States Steel) с капиталом 1,4 миллиарда долларов было объявлено в марте 1901 года. «Юнайтед Стейтс Стил» (United States Steel) — траст стоимостью в миллиард долларов — владел сталелитейными заводами, доменными и коксовыми печами, месторождениями руды, угольными шахтами, железными дорогами и пароходами. Он выпускал 7 миллионов тонн стали в год. «Юнайтед Стейтс Стил» выпустил пятипроцентные акции, погашаемые золотом на сумму 304 миллиона долларов и семипроцентные конвертируемые привилегированные акции на сумму 550 миллионов долларов, а также обычные акции на сумму в 550 миллионов долларов. Синдикат богатых инвесторов, среди которых был Питер Уайденер, взял на себя первоначальное финансирование и был вознагражден за это 50 миллионами долларов в форме привилегированных и обычных акций. Доходы «Юнайтед Стейтс Стил» в конечном итоге оправдали высокую стоимость своих акций, хотя их распространителей подвергали осуждению. «Неистовое стремление людей попрошайничать, воровать или грабить просто ужасно, — написал Генри Адамс после подписание сделки «Юнайтед Стейтс Стил». — Пьерпонт Морган очевидно пытается проглотить солнце». Вскоре после этого Морган отправился в Европу на лайнере компании «Уайт Стар» «Тевтонике». В Париже он заплатил 2 миллиона франков (400 000 долларов) за алтарную стену, расписанную Рафаэлем, — он купил ее сразу же, как только увидел, — и потратил еще миллион франков за работы Рубенса и Тициана.

К этому времени Питер Уайденер собрал замечательную коллекцию художественных произведений для своего только что построенного дома. Строительство особняка «Линневуд-Холл» в Элкинс Парке завершилось в 1900 году. Дом был выполнен в стиле английского загородного дома XVIII века, в нем присутствовали четкие, симметричные линии и длинный внушительный фасад, разделенный шестиколонным портиком. Здесь предметы старины встретились с новоиспеченным богатством. Внутри находились картины, скульптуры, мебель, застекленные шкафы, все они требовали признания и восхищения, а также подчеркивали положение в обществе своих новых хозяев. «Объединить различные периоды в одно целое, не создавая при этом анахронизма, поместить что-то французское, что-то испанское, что-то итальянское и что-то английское в американский дом и в результате получить совершенство американского вкуса — это есть подвиг, который был совершен снова», — написала Эмили Пост. Вероятно, имелся в виду особняк «Линневуд».

Уайденер заплатил Леди Десборо 700 000 долларов за «Мадонну» Рафаэля из собрания лорда Купера, 500 000 долларов лорду Лансдоуну за картину Рембрандта «Мельница», и еще 1 миллион долларов лорду Уимборну за три полотна Рембрандта. В особняке «Линневуд-Холл» также висели три портрета кисти Ван Дейка; портрет Эмилии и Ирены из Спилимберго, написанный Тицианом; «Мадонна» Ботичелли, купленная у князя Киджи и контрабандой вывезенная из Италии; картины работы Коро, Констебля, Тернера, Гейнсборо, Эль Греко, Веласкеса, Мурильо, Рубенса и Веронезе. В большом бальном зале висели четыре хрустальные люстры, стояли китайские вазы и мебель эпохи Людовика XV. В центральной части английского сада находился красивый фонтан, в котором вода била из фигурок тритонов и нереид.

Генри Адамсу, впервые увидевшему Уайденера в Париже, когда тот скупал художественные ценности в 1908 году, он показался «одиозным старым американцем». В том же самом году искусствоведы Бернард и Мэри Беренсон наслаждались его почтительным отношением, когда он показывал им свою коллекцию. Мэри впоследствии написала: «Если вы забываете о том, как он заработал свои деньги, создается трогательная картина, когда старый Мистер Уайденер (он очень плохо себя чувствовал) водит вас по своему дому и смиренно спрашивает: «Мистер Беренсон, эта картина достойна находиться в галерее, или же ею лучше украсить мебель, или же ее место и вовсе в подвале?» (около 160 картин уже отправились в подвал!). Он очень радовался всякий раз, когда мы говорили, что думаем, что какой-то картине стоит оставаться в картинной галерее, даже если имя ее создателя не очень известно. Но нам все-таки пришлось забраковать несколько картин. А какие цены! Джо Уайденер сказал нам, что они платили в среднем от 10 000 до 40 000 долларов за полотна итальянских художников, которые за границей стоят 500 долларов!» Таково прошлое, но жизнь течет намного быстрее, когда вы находитесь в обществе мультимиллионеров. Через 25 лет после смерти Питера Уайденера его семья выехала из особняка «Линневуд-Холл», в котором во время Второй мировой войны расположился тренировочный центр для собак. В 1952 году его продали за 192 000 долларов. Он пришел в ужасное состояние после того, как его купила Первая корейская церковь Нью-Йорка.

В Америке существовало два способа, как богатые могли потратить свои состояния: филантропия и показная роскошь (эти две формы траты денег не были эксклюзивными, но обычно одна преобладала над другой). Филантропия считалась хорошим тоном. А показная роскошь — уже по своему определению — дурным. Гуггенхаймы, Уайденеры, Морганы и Карнеги не любили своих ближних, но в то же время добровольно жертвовали десятки миллионов долларов, даже не пытаясь использовать эти средства для уменьшения своих налоговых отчислений. Таким образом, они дарили надежду американским университетам, музеям и больницам. Главным примером того, как капиталистический монстр искупает свои грехи, демонстрирует хороший тон и занимается филантропией, стал Генри Клей Фрик, король кокса, производитель стали и один из главных инвесторов в развитие железной дороги. После Пьерпонта Моргана он стал вторым по значимости человеком, отменившим свое путешествие на «Титанике». Города, в которых находились компании Фрика, были темными и пустынными, подобно колеям его железной дороги, но его коллекция художественных произведений (выбранная им самим) изобиловала цветами, богатством и радостью. Он не покупал произведения с обнаженными телами, неважно какого пола, или (за исключением Гойи) полотна, на которых были изображены бедные рабочие. Это являлось примером того, что Эдит Уортон назвала «стыдливостью нуворишей, ставящих бедность на одну ступень с обнаженной натурой в искусстве и не знающих, как вести себя в присутствии и тех и других».

В 1916 году, за три года до смерти Фрика, 2 % населения США владели 33 % средств, в то время как 65 % самых бедных жителей Америки владели 5 %. Два миллиона людей владели на 20 % больше национальными богатствами, чем оставшиеся 90 миллионов. 66–75 % женщин, работающих на фабриках, в магазинах и прачечных, зарабатывали меньше 8 долларов в неделю; 20 % женщин зарабатывали менее 4 долларов в неделю. На 6 долларов можно было купить на выбор: три билета в театр, три пары перчаток, туфли или же вдвоем поужинать в ресторане. В ретроспективе вызывающее хвастовство богатством эпохи титанов казалось таким же провокационным, как и вызывающе быстрая скорость «Титаника». Появление огромных трестов, власть денег, безжалостная жестокость и вопиющая социальная несправедливость характеризовали эпоху «Титаника» и являлись неписанными доказательствами приближающейся гибели.