ПЕРВОСОНИЕ

Дача солнечно выплывает из глубины царскосельских парков и садов, загустевших от зелени прудов и озер, некошеных трав и заросших дубовых аллей, проложенных когда-то для конных, для пеших и для экипажей. Выплывает из знаменитого здания Лицея, просвеченного большой центральной аркой посредине и двумя по краям, из пышно-бирюзового Екатерининского и густо-желтого Александровского дворцов, павильонов Эрмитажа, Грота, Большого и Малого капризов, фонтана «Девушка с кувшином», статуй Галатеи и Амфитриты, Чесменской колонны и таинственно-средневековой, специально средневеково полуразрушенной башни Шанель — легкая, деревянная, колеблемая солнечным течением, точно яхта, наставив на передний план застекленный балкон на втором этаже, свою верхнюю палубу. Бывший дом вдовы придворного камердинера Китаева, у которой Пушкин летом 1831 года поселился с женой.

— Я никогда не хлопотал о счастии: я мог обойтиться без него. Теперь мне нужно его на двоих…

«Музей-дача А. С. Пушкина» на углу улицы Васенко и Пушкинской, в городе Пушкине, где на здании железнодорожного вокзала помещены барельефы Карамзина, Жуковского, Державина, Дельвига, Чаадаева, Кюхельбекера. Вы приехали в город Пушкин и сразу же встречаетесь с друзьями Пушкина. Они будут сопровождать вас от самого вокзала и будут с вами все то время, которое вы проведете в городе великих царскоселов, где души их свободно разливались, с волненьем гордых, юных дум, в городе, про который Пушкин сказал: «царскосельские хранительные сени».

До шестнадцати лет прожила в Царском Селе Анна Ахматова. Училась в гимназии:

— Мои первые воспоминания царскосельские: зеленое, сырое великолепие парков, выгон, куда меня водила няня, ипподром… старый вокзал..

В двадцать два года Анна Ахматова напишет:

Смуглый отрок бродил по аллеям,

У озерных грустил берегов,

И столетие мы лелеем

Еле слышный шелест шагов.

Входим с Викой в музей-дачу. Влажный из рогожки коврик. Вытираем ноги. Первое помещение — тамбур. Поднимаемся по деревянным ступенькам, тоже влажным, — их только что мыли, на них остались тонкие просыхающие зеркальца воды. Пахнет душицей.

— Вы к нам? — спрашивает уборщица в синем рабочем фартуке. В руках у нее мокрая щетка. Рядом стоит пластмассовое ведро; в нем, в воде, плавает душица: еще один, совсем маленький, царскосельский пруд.

— Мы к вам, если можно. Или мы пришли слишком рано? — говорит Вика. — И вы еще не принимаете?

— Ничего. Обождите. Я узнаю.

Уборщица ставит к стене щетку, отодвигает в угол ведро. Уходит, скрывается в конце коридора. В раскрытые окна видно, как прошел рейсовый автобус. Его маршрут: вокзал — Лицей.

Нам с Викой кажется, что все в городе прежде всего подчинено Лицею, учебному заведению, которое самим своим названием поражало публику в России. Происходило оно от названия школы искусств в древних Афинах, где учился Аристотель. 19 октября — дата открытия Лицея, когда на карнизах здания пылали плошки, а на балконе был установлен иллюминированный щит с вензелем. Нам скажет хранитель музея-лицея Светлана Васильевна Павлова, что Лицей ежегодно посещает четверть миллиона человек. А 19 октября ежегодно музей-лицей как бы вновь превращается в Лицей: приезжает, приходит молодежь, студенты. В бархатных костюмах бегают мальчики из хора ленинградской капеллы. Бегают по классным комнатам, длинной, окрашенной под розовый мрамор лестнице, «шинельной» и вестибюлю, оглашая их юностью и волнением: мальчики готовятся к торжественному выступлению в зале.

«Была пора: наш праздник молодой…»

А у памятника юноше Пушкину в лицейском саду уже началось торжественное выступление школьников из школы-интерната города Пушкина.

«В те дни, когда в садах Лицея я безмятежно расцветал…»

И они безмятежно расцветают в тех же садах и парках. И стоит для всех сюда приходящих сложенное из путиловского камня, обнесенное перилами с медными шишечками лицейское парадное крыльцо, которое, как и прежде, «В ясные дни… почти всегда освещено солнцем».

Видели мы и пригласительные билеты на 19 октября за многие годы. Светлана Васильевна их собирает. Каждый билет маленькое произведение графики. На одном из билетов здание Лицея, просвеченное большой центральной аркой посредине и двумя по краям, — рисунок Пушкина.

Светлана Васильевна сказала, что пришлет нам пригласительный билет на 19 октября.

Она прислала. На билете — юноша Пушкин, в легкой летней рубашке, сидит на траве, закусил кончик гусиного пера, задумался: рисунок Нади Рушевой.

И слышу наших игр я снова шум игривый,

И вижу вновь семью друзей.

Мы же оставили Светлане Васильевне нашу газетную публикацию о старшем и младшем поэтах, на которой написали свой домашний адрес. Это уже все потом, на исходе дня, когда мы после дачи побывали в Лицее и постояли на его освещенном солнцем крыльце.

Вернулась уборщица.

— К вам выйдет научный сотрудник.

Отворяется дверь (именно отворяется) сбоку коридора, и на пороге в длинном белом с голубым платье, волосы тоже длинные, лежат на груди свободной, нетугой косой, в руке белый футляр для очков, предстала (именно предстала) молодая хозяйка дома.

Как вы думаете ее звали? Натальей…

Ни я, ни Вика не удивились — все вело к нечто подобному, настолько дача казалась плывущей в том солнечном времени, освещенном теми далями, теми событиями.

— Доброе утро.

— Здравствуйте.

Я хотел извиниться за столь раннее появление, но Наталья движением руки пригласила нас следовать за собой.

Ленинградка Алла Дмитриевна Загребина поразила меня рассказом о том, как в Неву летом вошел парусник под алыми парусами. Алые паруса для детей и взрослых, для всех.

Для меня сейчас Белая дача — царскосельский парусник, который вошел для детей и взрослых в город Пушкин, бросил якоря и встал у зеленых дубов.

Наталья ведет нас внутрь дачи утренней молодой походкой. Длинный подол приоткрывает белые на каблуках туфли. Влажное царскосельское утро в этой девушке, в этой даче, в нас самих. Влажное, сверкающее, зеркальное.

Начинает рассказ о Пушкине и Наталье Пушкиной нынешняя царскосельская Наталья совершенно необычно.

— Как и у юной царевны Психеи были две сестры, так и у Натальи Николаевны Пушкиной были две сестры. И как у царевны Психеи был божественный муж, так и у Натальи Николаевны был божественный муж. И как царевна Психея потрясала множество местных граждан и множество иноземцев недосягаемой лазурной красотой, так и Наталья Николаевна потрясала. Под смертными чертами девы люди чтили величие богини. О двух старших сестрах, об их умеренной красоте, никакой молвы не распространялось. И как царевне Психее следовало бы жить независимо от сестер, остерегаться их, так и Наталье Николаевне следовало бы не брать в дом своих сестер. Как у Психеи родилась дочь, так и у Натальи Николаевны родилась дочь…

Действительно, все совпадает, подумал я в удивлении. И ведь графиня Дарья тоже называла ее Психеей. Песнь о поэте и его жене. О чудесном суженом и о царевне, соперничающей красотой с самой Афродитой. И у Марины Цветаевой есть стихи, так, кажется, и называются «Психея», где Пушкин провожает свою Психею на бал: палевый халат — и платья бального пустая пена.

Мое внимание сразу было полностью приковано к нашей провожатой и к ее рассказу.

— И как у Психеи из пылающей лампы неосторожно на плечо Амура упала капля горячего масла, когда Психея ночью смотрела на своего мужа, так и у Натальи Николаевны Пушкиной упала капля горячего масла, неосторожная, обжигающая. Эх ты, дерзкая лампа, ты обожгла бога. Это я вам пересказываю Апулея — пятую книгу его «Метаморфоз».

Да. Верно. Пятая книга, кажется.

— У Натальи Николаевны Пушкиной все случилось позже. Вы знаете когда. Значительно позже. А сейчас, после короткой арбатской жизни, в чем-то провинциальной, ей предстояло появиться во всем блеске на берегах роскошной царственной Невы. Психея нежнейшая! Пожалей себя, пожалей нас и святою воздержанностью спаси дом, мужа, самое себя от несчастья нависшей гибели. Это все Апулей. И пока, до поры до времени, Пушкин привез жену в лучшее, что он имел, — в свою юность, в свои хранительные сени, в свое  п е р в о с о н и е.

Слово «первосоние» наша провожатая выделила.

Слово покачивает вас, как на тихих волнах. На юге Пушкин часто стоял на берегу Черного моря и высчитывал, ждал девятую волну. Иногда он вынужден был, после девятой волны, бежать и переодеваться. Первосоние — не девятая волна жизни, а это когда существенность, уступая мечтаниям, сливается с ними в неясных видениях.

Так определил сам Пушкин придуманное им слово. Ваше  А т м о с ф е р а т о р с т в о — слово придумал Лермонтов: так он называл воспитанницу своей бабушки Софью Бахметеву, которая была «легкой, легкой как пух!». При этом дул на пушинку, говоря:

— Это вы, Ваше Атмосфераторство!

Сладко ли видеть неземные сны? — спрашивал Александр Блок. Для Пушкина, я думаю, такие сны были сладкими. На царскосельской даче. Приятелям он с восторгом сообщал:

— Вот уже неделя, как я в Ц. С.

Рябью ходят по стенам и потолку тени от листьев дубов и лип. Где-то тихо отворилась и еще тише затворилась дверь. Тонкой клавишей скрипнула половица. Где-то ветер парусно хлопнул занавеской. Прокричала, пролетела в высоте «Белая лебедь». Где-то утренне, будто чайными чашечками, звякнули часы. Лафонтеновская молочница — девушка Пьеретта — размечталась и уронила кувшин: слышно, как из него течет молоко. Пушкину сестра еще в детстве подарила басни Лафонтена.

Существенность сливается с мечтаниями в неясных видениях и звуках. Первосоние. Легкий, легкий пух — атмосфераторство.

— Лежат поваренные книги — сколько и в какие кушанья надо класть соли, перца, муки, яиц, томата: Наталье Николаевне хочется доказать, что она хорошая и расчетливая хозяйка, — продолжает рассказывать Наталья. Мы из гостиной перешли в столовую. — Только что в столовой помянули ватрушками с воткнутыми в них лавровыми листьями дядю Пушкина Василия Львовича с арзамасским прозвищем «ВОТрушка» или «ВОТ я вас»! Это дядя, как вы знаете, привез племянника из Москвы в Лицей. Пушкин нежно с улыбкой любил дядюшку, старосту поэтов-арзамасцев. На Белой даче к обеду ставили кувшин яблочной воды. Ели суп из щавеля и «кружовниковое» варенье. Пушкин жаловался Нащокину: «В Ц. С. оказалась дороговизна. Я здесь… без пирожного…»

После этих слов Наташи мы все улыбнулись. Пушкин из сахара и яблок?

— Возвращаясь с прогулок, — продолжала Наташа, — на даче долго беседовали по вечерам, долго остававшимися белыми, светлыми. Пушкин любил пешие прогулки. Николай Дмитриевич Киселев, приятель Александра Сергеевича по Москве, даже называл Пушкина капитаном пехоты. Однажды, гуляя, Пушкин дошел до Петербурга.

— Сколько было верст до Петербурга? — поинтересовалась Вика.

— Двадцать три.

— Может быть, Пушкина все-таки кто-нибудь подвез? — улыбнулся я. — Александра Россет во фрейлинской карете?

«Своенравная Россети в прихотливой красоте все сердца пленила эти, те, те, те и те, те, те…» — вспомнил я веселый экспромт о фрейлине императрицы Александре Осиповне Россет, жившей в Ц. С. в то же время, что и Пушкин. Женщине изящной, красивой, литературно образованной, дружбой с которой очень дорожил Пушкин. Экспромт он написал мелком на зеленом сукне. Кстати, свидетелем этой записи был Н. Д. Киселев.

— Однажды Пушкина действительно подвезли, — улыбнулась в ответ Наташа. — Дворцовые ламповщики. Они должны были доставить в Петербург на починку подсвечники и лампы. Пушкин встретился с ними в дворцовом парке, разговорился и так, за беседой, оказался в Петербурге.

Мы прошли гостиную, столовую, комнату Натальи Николаевны, где она или занималась вышиванием, или переписывала некоторые рукописи мужа. На столе стояла маленькая, с ситцевым рисунком, фарфоровая чернильница с крышечкой. Крышечка была поднята: чернильница ждала Наталью Николаевну, чтобы она присела к ней в домашнем льняном платье. Такие девичьи льняные платья Наталья Николаевна носила дома в Полотняном Заводе и по утрам в Царском Селе на даче, где были парусно хлопающие занавески и неожиданные клавиши половиц. Прочитали теперь кажущийся забавным документ, как вести себя при холере, в частности натощак не выходить из дому, пить сбитень, а ерофеич не пить. На государя надеяться, но самим не плошать.

— Поднимемся в кабинет к Александру Сергеевичу, — сказала нынешняя хозяйка дачи, и мы вслед за ней поднимаемся по узкой деревянной, чуть закругляющейся лестнице на «верхнюю палубу». Наташа поднимается изящно, красиво, слегка придерживая длинное бело-голубое платье.

Своенравная Россети часто приходила к Пушкину именно поутру. И Пушкин ценил ее приходы, а Наталья Николаевна завидовала Россет, ее уму и желанию Пушкина беседовать с ней.

— Наговорившись с ним, — вспоминала позже Александра Осиповна, — я спрашивала его: что же мы теперь будем делать?

— А вот что! Не возьмете ли вы меня прокатиться в придворных дрогах?

— Поедемте.

И ехали. Пушкин впереди на перекладине верхом.

И мне подумалось, что сейчас хозяйка дачи была уже не Натальей из печальной песни о поэте и его жене, а своенравной Александрой Россети.

Вокруг бело-голубой Натальи все это легко придумывалось, потому что она была заряжена этим домом, его жизнью, его людьми, его вечно живыми и как-то обновляющимися для нас событиями.

С каждым годом события, связанные с Пушкиным, по всеобщему впечатлению, приобретают все больший размах, большую силу и большую в них необходимость. Не возрастающее любопытство или даже любознательность — возрастающее желание чистого и неизменчивого.

Адам Мицкевич сказал:

— Пуля, поразившая Пушкина, нанесла интеллектуальной России ужасный удар… Ни одной стране не дано, чтобы в ней больше, нежели один раз, мог появиться человек, сочетающий в себе столь выдающиеся и столь разнообразные способности.

Кабинет Пушкина. Его описывала Россет в воспоминаниях — большой круглый стол перед диваном. На столе — бумаги и тетради, простая чернильница и перья.

Все так и было.

Большой круглый стол перед диваном, простая чернильница, перья. Бумаги, тетради. Россет еще добавляла: тетради часто несшитые. Между прочим, Пушкин в то время мог уже писать не гусиным пером, а металлическим, потому что металлические перья начали появляться в Европе с 1830 года. Имеются коллекционеры, располагающие этими негусиными перьями времен гусиных перьев. Например, Владимир Телешов, который недавно демонстрировал уникальную коллекцию на выставке в Политехническом музее. Эту коллекцию, насчитывающую 2000 перьев, начал собирать более 100 лет назад писатель Николай Дмитриевич Телешов. Перья даже «выпускались, как марки, в честь выдающихся лиц и событий».

Здесь, на даче, Пушкин любил писать карандашом; часто лежал днем на диване в халате с открытой грудью.

— Ну, уж, извините, жара стоит африканская, а у нас там, в Африке, ходят в таких костюмах. — Это он гусару графу А. В. Васильеву, будущему товарищу Лермонтова по лейб-гвардии. И лежал, сочиняя свои забавные сказки, и одну из них о царе Салтане, и написанные листы опускал тут же на пол.

На полу, на ковре, на диване в кабинете Пушкина — стопки книг и бумаг. На отдельном столике — синий графин, у которого своя история. Расскажет ее нам Наталья. Четыре окна, ничем не прикрытых. Дверь на балкон. Комната купается, плавает в солнце, отдана солнцу как жертва. В ней постоянно пылающе светло.

— В этой простой комнате без гардин, — сообщает Россет, — была невыносимая жара, но он это любил… Тут он писал, ходил по комнате, пил воду, болтал с нами, выходил на балкон и привирал всякую чепуху насчет своей соседки графини Ламберт.

И соседка побаивалась его: того и гляди опять выскочит на балкон и к прежней чепухе в ее адрес присовокупит новую, что-нибудь невероятное. Графиня даже занавешивала окна в своем доме. Но потом Пушкин нанес графине визит, и она перестала его бояться.

Пушкин соревновался с Жуковским — кто и какую и про кого сочинит лучше чепуху, галиматью. Свидетелем этого бывал Гоголь:

— Все лето я прожил в Павловске и в Царском Селе. Почти каждый вечер собирались мы: Жуковский, Пушкин и я.

Ликовал в Пушкине, куролесил царскосельский африканец. И как бывало часто: «Болталось, смеялось, вралось и говорилось умно».

…Окна и дверь на балкон открыты. Жарко. Видна зеленая летняя дорога, по которой ходят рейсовые автобусы к Лицею и по которой и Пушкин ходил к Лицею. Здесь, незадолго перед выпуском, у Пушкина произошла забавная встреча с Александром I, который спросил:

— Кто в Лицее первый?

Пушкин весело ответил:

— У нас нет, Ваше императорское величество, первых — все вторые.

А лицейская дуэль… Пресмешная… Когда пистолеты были заряжены клюквой.

Прекрасная чепуха. Милая галиматья. Здесь он влюбился и, томясь обманом пылких снов, везде искал ее следов. Это была Катенька Бакунина, старшая сестра лицейского друга. Потом присутствовал на ее счастливой свадьбе.

Милая, милая детская галиматья.

Но особенно Пушкин замирал перед двустворчатой — по краям фонари — с полукруглой фрамугой стеклянной дверью парадного лицейского крыльца. Тихонько касался ладонью медных шишечек перил, горячих от солнца. По очереди, всех четырех. Для чего надо было взойти на крыльцо и спуститься с него по другую сторону.

И он всходил, спускался и уходил. И, казалось, слышал вдогонку удар лицейского колокола. Нет уже в живых Дельвига, Николая Корсакова, умершего в Италии и сочинившего надпись для собственного надгробия: «…грустно умереть далеко от друзей». Далеко от друзей, в ссылке, Пущин, Кюхля — лицейской жизни братья. Разорван верный круг.

Он уходил, а в руке, в ладони, было зажато солнечное лицейское тепло.

Сейчас, в наши дни, на царскосельской даче, в память о Дельвиге, на столе Пушкина стоит бронзовый пресс-грифон — им прижаты листы пушкинской рукописи.

Писатель и ученый Юрий Тынянов, когда писал своего юношу Пушкина, часто стоял у окна его лицейской комнаты, чтобы представить себе, что мог видеть в окно Пушкин. Об этом нам рассказала директор музея-лицея Светлана Васильевна Павлова. А когда в 1943 году Тынянов умер, панихида была в Москве на Тверском бульваре, в здании Литературного института, в нескольких сотнях метров от Пушкина… от памятника Пушкину.

Часто Александр Сергеевич бывал у любимца Лебедя: Лебедь — это фонтан в самом начале Екатерининского парка, совсем недалеко от Лицея. В синем графине у Пушкина была вода из лебединого источника: считал ее живым соединеньем с прошлым, памятной книгой, жалованной в юность грамотой, уединенным волненьем. «Глядь — поверх текучих вод лебедь белая плывет… Знай, близка судьба твоя, ведь царевна эта — я».

Так же он любил ключевой источник, где на огромном камне была установлена статуя Пьеретты, девушки с разбитым кувшином, из которого вытекает родниковая вода. Книги Лафонтена, подаренные Пушкину сестрой Ольгой Сергеевной, хранятся сейчас вместе с пушкинской библиотекой в Ленинграде, в Пушкинском Доме Академии наук. О синем графине и о белой лебеди подробно рассказала бело-голубая Наталья. На даче сестра Пушкина впервые встретилась с Натальей Николаевной, познакомилась с ней.

— Совершая прогулки к Лебедю, Пушкин надевал мягкую белую фетровую шляпу. Он такой на портрете. Взгляните. И вспомните «Евгения Онегина»: «В те дни в таинственных долинах, весной, при кликах лебединых, близ вод, сиявших в тишине, являться муза стала мне».

Удивительно из наших дней был Пушкин на портрете в фетровой царскосельской шляпе, удивительно был нашим современником.

Превращения… Метаморфозы…

— На Белой даче Александр Сергеевич сочиняет сказки, когда не занят галиматьей, купанием, гулянием, рисованием виньеток и арабских головок на клочках бумаги, катанием в экипажах. Ну, а главное, над чем работает здесь, — письмо Онегина к Татьяне. В этом романе вся жизнь, вся душа, вся любовь его. Пушкин работает у себя наверху часто поздними ночами. Льется широкий свет из пылающей лампы. Пушкин один — никто и ничто его не отвлекает. В эти ночи он вслушивается в онегинский стих, который уносит его на берега Невы, туда, куда предстояло ехать на жительство и ему с Натальей Николаевной. «Я знаю: век уж мой измерен; но чтоб продлилась жизнь моя, я утром должен быть уверен, что с вами днем увижусь я…» «Дверь отворил он. Что ж его с такою силой поражает? Княгиня перед ним, одна, сидит, не убрана, бледна…»

Наталья замолкла. Она сейчас была в Петербурге ясным утром и держала в руках письмо Онегина и читала его, опершись на руку щекой. Одна, не убрана, бледна. Сейчас она была княгиней Татьяной. Эта девушка в моем сознании так странно и так стремительно перевоплощалась, и я не знаю, чем бы я мог это объяснить. Очевидно, прежде всего своим настроением в этот, схваченный и унесенный солнцем царскосельский день.

— Теперь вы куда пойдете? — спросила нас Наталья.

— К Лебедю, — ответил я. — В синем графине нет воды. Мы принесем. — Я продолжал царскосельское настроение.

— Сходите в Камеронову галерею. Увидите кареты. На одной из них я проехала. Случайно. До Грота. Ее катили в запасник.

— Кареты?

— Да. Выставка придворных карет. Кстати, в Камероновой галерее и жила Россет.

— А везли карету, конечно, гуси-лебеди? — спросил я.

— Местные мальчишки.

Мы с Викой покинули Белую дачу, чтобы сходить к царевне Лебеди. Может быть, взглянем и на «придворные дроги» и в который раз посетим Лицей; взойдем и спустимся с его крыльца, чтобы тоже унести в руке, в ладони, солнечное лицейское тепло. В кабинете пушкинской дачи, рядом с пресс-грифоном Дельвига, поставили еще стакан с крышечкой, стакан, принадлежавший Данзасу. Из Сибири, со строительства Байкало-Амурской магистрали, была привезена серебряная ложка Вильгельма Кюхельбекера с его монограммой «WK» латинскими буквами. Найдена в Чунском районе Иркутской области бригадиром электриков Н. И. Жиляковым.

Лицейской жизни братья… Они разбили лицейский колокол, который звонил им все шесть лет ученья. Именно из его осколков заказали «чугунные кольца», чтобы лицейский колокол всегда был бы с ними, с каждым из них и со всеми вместе.

А что осталось у нас от нашей юности, чтобы с каждым и со всеми вместе? Прежде всего война, которая всегда с нами. И навсегда. Хотим мы этого или не хотим. Ее звук, цвет, запах, ее привкус на губах, ее образ в душе. Ее неистребимость. Мучительность. Сны, которые она постоянно посылает. И снова, и снова убивает. Нас.