АДРЕСАТ БЫЛ ДРУГИМ

Вход сбоку, не через центральный подъезд. В тамбуре — темно, зябко. И пусто. Вика пока остается ждать — что будет! — на берегу Мойки. Обозначаются в тамбуре массивные, «молчаливые» двери — одни, вторые. Подергал, потряс ручку у каждой из них — двери «не откликнулись». У последней, третьей, ручку повернул резко и сразу до отказа: громкий отскок замка, дверь — срез красивого дубового ствола — поддалась. Потом во дворце покажут дверь, которая в Париже была премирована за красоту и была куплена старым князем, привезена в Петербург для интерьера дворца. Так же, как появилась в этом вот дворце итальянского мрамора лестница: итальянский мрамор вывозить из Парижа запрещалось, и тогда старый князь купил в Париже особняк, забрал из него лестницу и привез тоже сюда, в интерьер.

Когда в тамбуре за мной тяжело закрылась дверь — срез красивого дубового ствола, — я попал в еще более плотную темноту и в еще более ощутимую прохладу. В сумраке разглядел обвязанную шерстяным платком женщину. Именно такую, каким и полагается караулить старые дворцы и замки: сидела, свернувшись клубочком, как кошка, перед открытым шкафчиком с ключами на фоне чего-то зеркального. Невесть откуда преломлялся дневной свет, и поэтому «ключница» была достаточно различима. Забыл упомянуть, что большая часть окон дворца закрыта ставнями. Мы сразу обратили на это внимание.

Дворец (Мойка, 94) навсегда помечен драматической таинственностью. При первой нашей с ним встрече была ночь, была осень, но в этот раз — летний день, а дворец все равно — настороженный, затемненный. Да что там — жутковатый! Тем более на днях произошел пожар. И никак не скажешь, что пригоден для надежд, но тем не менее в недавнее время здесь проходили балы «Последняя надежда»: встречались одинокие женщины и мужчины последняя надежда устроить свое личное счастье.

Голос «ключницы»:

— У нас не работает электричество. И вообще дворец закрыт.

Я сказал, что меня ждет Галина Ивановна Свешникова это директор. Принадлежит дворец учителям и называется Дворцом просвещения. Был передан учителям после революции.

— Погодите. Возьму фонарь.

В руках у «ключницы» появился большой с козырьком и ручкой-дужкой старинный фонарь. Из-под козырька выпало желтое пятно и слабо осветило путь куда-то в глубину покоев, связанных со скандальным именем Распутина, где он, уже раненный, попал в «восьмерик» — комнату с зеркалами, из которых одно из зеркал было дверью, выходом. И Распутин все же отгадал, где просто зеркала, а где дверь… выход… О Распутине я впервые прочел в «Морозовке», в некоторых докладах, при упоминании судьбы ГИЕБХУ. И что тело Распутина было потом выброшено из склепа и сожжено восставшими солдатами где-то на дороге между Петербургом и Царским Селом.

— Идите, за мной! — скомандовала «ключница», унося с собой выпавшее из фонаря слабое желтое пятно.

Я последовал за ней, за ее фонарем. Мне ничего не нужно было во дворце «распутинского», мне нужен был тайник при кабинете старого князя. Старый князь — это отец молодого Юсупова, организатора убийства Распутина. Я хотел увидеть собственными глазами место, где были обнаружены письма Пушкина, а не то, где именно в подвале вначале пытались отравить, а потом убивали Григория-старца. Я двигался за старухой и ее фонарем по узким коридорам. Свернули направо, свернули налево, свернули направо, свернули налево…

— Теперь сюда. Осторожно, ступенька. Здесь боковые двери в кабинет молодого князя.

И старый князь и молодой — оба Феликсы. Но старый князь, помимо фамилии Юсупов, назывался еще — граф Сумароков-Эльстон. Дело в том, что, как полагают, отец старого князя был внебрачным сыном Екатерины Тизенгаузен (внучки Кутузова, дочери Елизаветы Михайловны Хитрово) и принца Вильгельма Прусского. Звали его Феликсом Николаевичем Эльстоном, графом Сумароковым (титул он получил от жены графини Сумароковой), и поэтому сын его (старый князь) полностью именовался — Феликс Феликсович, граф Сумароков-Эльстон. А женившись на последней в роду княжне Юсуповой, стал именоваться — князь Юсупов, граф Сумароков-Эльстон. А сын его — тоже Феликс — это уже молодой князь.

Я нащупал небольшую дверь, толкнул ее и оказался в просторном, светлом помещении с окнами на Мойку. Здесь окна не были закрыты (кажется, их было три), поэтому в кабинете с прекрасной белой с золотом мебелью было светло.

За письменным столом сидела коротко стриженная темноволосая женщина. Худенькая, и сразу заметно, что энергичная. Даже по тому, как повернула в мою сторону голову. Конечно, это была Галина Ивановна Свешникова.

Я, как говорится в таких случаях, представился: очень хотелось произвести благоприятное впечатление.

Свешникова кивнула и повторила то, о чем неоднократно говорила мне, когда я упорно названивал ей по телефону, добивался свидания.

— Теперь вы поняли, почему дворец закрыт?

— Да. Извините еще раз, уважаемая Галина Ивановна. — И я, смутившись, добавил: — У вас даже электричество не работает.

Электричество? — Она быстро встала из-за огромного княжеского стола — небольшая, изящная, готовая к немедленным и самым решительным действиям.

— Меня привели к вам с фонарем.

Галина Ивановна направилась было из кабинета, потом задержалась, спросила:

— Где же ваша спутница, о которой вы говорили?

— Сидит на набережной Мойки.

— Почему? — Галина Ивановна на глазах оттаивала: очевидно, тоже ее свойство, как импульсивной женщины.

Я неопределенно пожал плечами — сидит на набережной, и все тут.

Через две минуты Вика сидела со мной в кабинете молодого князя, а Галина Ивановна пошла узнавать, что с электричеством, и, как потом выяснилось, все-таки распорядилась, чтобы нам открыли кабинет старого князя. Здесь так и называли — кабинет молодого князя и кабинет старого князя.

В кабинете молодого Юсупова — камин белого мрамора. На камине — часы. Жирандоль. Скульптура, тоже из белого мрамора, — голова женщины под покрывалом. Прекрасной работы. Овальный и круглый столы с малахитовым покрытием. Кабинет разделен на две части двумя светло-коричневыми колоннами — собственно кабинет с большими белыми парадными дверями и вот что-то наподобие ротонды с небольшими дверями и белой с золотом мебелью. Мы с Викой сидели в ротонде, оба переполненные чувством «места действия».

В пушкинский Петербург надо войти в определенное время года, суток. Не знаю, в какой и чей мы сейчас вошли Петербург. Тем более Вику во дворец провели через подвал (там, где вошел я, начали работать электрики). Вику провели через насыщенное еще большим состоянием таинственности скопление витых железных лестниц, железных закоулков и переулков. Вика рассказала мне об этом, пока мы сидели в ожидании возвращения Галины Ивановны.

Еще в 1911 году к старому князю обращались с просьбой — показать письма Пушкина. Князь ответил: писем нет; давно потеряны или похищены. Он не знает. Но он-то знал, что письма не потеряны и не похищены: они в его дворце, за стальной дверью, в тайнике. Дворец Юсуповых — это разного рода хитрости. Если вы в биллиардной, именно в таком месте, где вы предпочли бы уединиться (это у стены, противоположной от окна, где тоже что-то вроде ротонды) и начали бы разговаривать, то ваш голос «утекал» к князю в кабинет: кабинет рядом с биллиардной. И князь всегда мог знать, о чем укромно беседуют гости в его дворце. Относительно недавно в подвале были найдены из цветного мрамора скульптуры мавров. Выставлены сейчас в мавританском зале дворца, где, кстати, камин сделан из единого куска розового оникса. И я слышал от очевидцев, что если камин затопить, то, нагреваясь, он начнет «розово светиться». Отыскалась и серебряная статуя весом в несколько пудов — крещение Руси Владимиром.

Не напрасно дворец на Мойке внесен в мировой каталог уникальных исторических построек. А если еще вспомнить спрятанный в этой темной громадине (нам с Викой он все время кажется темным) уникальный театр: представьте себе московский Большой театр, только значительно уменьшенного размера. Так вот, этот маленький Большой театр и есть домашний театр Юсуповых — золото, красный бархат, царская ложа. Откуда мы все это знали с Викой? Из подробных писем, которые по нашей просьбе присылала нам Алла Загребина. Это были ее беседы с сотрудниками дворца.

Так мы познакомились с юсуповским дворцом, с его помещениями, с его кладами, ни разу не побывав во дворце. Вернулась Галина Ивановна. С ней была белокурая женщина в очках.

— Лидия Ивановна Белова, — говорит Свешникова. — Заведующая «Кабинетом редкой книги».

Похоже, что Свешникова полностью простила мое настоятельное желание проникнуть во дворец и в такое сложное для нее, как для директора, время.

Мы знакомимся с Лидией Ивановной Беловой. О ней тоже писала Алла Загребина. И еще — о Жанне Семеновне и Ирине Ивановне.

Звонит телефон. Свешникова снимает трубку. Рукой показывает — погодите… пойду с вами.

Мы сидим в ротонде. Лидия Ивановна рассказывает, что это по инициативе Галины Ивановны решено было создать «Кабинет редкой книги». Что это значит? В определенные дни можно пользоваться уникальными изданиями и работать с ними непосредственно в кабинете старого князя.

— Библиотека небольшая, но богатейшая. Сами убедитесь.

— Что вы знаете о письмах Пушкина? Где именно их нашли?

— Нашли в потайной комнате с железной дверью в 1925 году. Двадцать семь писем к Елизавете Михайловне Хитрово, одно к ее дочери Екатерине Тизенгаузен.

Когда мы все, во главе с Галиной Ивановной, направились в кабинет старого князя — электричество уже работало, но от этого «скрытность», таинственность дворца не уменьшилась; только стало видно, как во дворце многое передвинулось из-за действий пожарных, а теперь еще и реставраторов. Мы шли по переходам, коридорам, сквозь залы, нагруженные ремонтно-реставрационными конструкциями. По дорогим паркетам, прикрытым досками, а где досок не было — паркеты сверкали десятками редких древесных пород или были, наоборот, потемневшими, задымленными пожаром.

— Сами дворец отмывали от копоти, — сказала Лидия Ивановна. — А как переволновались! Пожар начался неприметно, внизу, в подвале. Потом вспыхнул вестибюль. К счастью, погиб только искусственный мрамор. А вот деревянная гостиная после сильного прогрева высветлилась, произошло какое-то очищение.

Мы проходили через уникальную однотонную деревянную гостиную: потолок, стены, мебель и даже люстра — из одной породы дерева. Увидели мы и двери «первая премия Парижа» — красное дерево, закрытое ажурным рисунком из бронзы, поистине виртуозного плетения. Видели мы дверь во дворце Половцева на Каменном острове — сплошная резьба китайской работы, и вот теперь эта — у Юсупова.

— Приезжал кто-нибудь из Юсуповых? — задал я вопрос Лидии Ивановне. — Кто-нибудь из родственников?

— Племянница. Шидловская Надежда Петровна. Живет в Париже. Мы ее каждый раз встречаем — печем пироги, покупаем бублики, пряники. Ставим самовар. Очень нравится ей у нас. Говорит: «Как хорошо, что дворец у Феликса забрали, а то бы он давно его продал». — Свешникова засмеялась. — Видите, как получается, — хорошо, что у нас. Конечно, каждый раз устраиваем ей прогулку по дворцу. Любит она мавританский зал и деревянную гостиную. Однажды в гостиной провела целый час, о чем уж вспоминала… Бывает у нас и так — на пороге дворца стоит кто-нибудь из Трубецких или Маклаковых: приехали с туристской группой и пришли к нам. Голицыны были, Волконские. В общем — не забывают.

Я знал от Алевтины Ивановны Мудренко, что в конце шестидесятых годов приезжал и сам Феликс Юсупов. Это было, можно сказать, его прощание с Петербургом, Петроградом, ну, и с Ленинградом, конечно. Потому что приезжал-то он уже в Ленинград. У Мудренко на хранении есть маленькая хрустальная, похожая на пробочку от старинного графина печатка с профилем Байрона. Печатку Феликс Юсупов оставил в этот свой последний приезд. Теперь она хранится в музее-лицее. Юсупов умер в 1967 году. Так что уже не узнать, что имел в виду Бартенев, когда писал Феликсу Юсупову о том, что письма Пушкина следовало бы искать в архиве дочери Хитрово Екатерины Федоровны Тизенгаузен. Все правильно, где же этим письмам еще быть, как не в архиве Екатерины Тизенгаузен — бабушки старого князя. Что же, Феликс Юсупов, младший, не знал, что письма находятся в тайнике, за стальной дверью? А может быть, и старый князь действительно этого не знал?.. Вряд ли, конечно.

Письмо Бартенева Юсупову хранится в Симферополе, в архиве, и его видела и читала Майя Караганова. Вообще в архиве, в Симферополе, рассказывала Майя, есть письма на французском языке, в которых упоминаются Наталья Николаевна Пушкина, Вяземский, Карамзины.

Юсупов младший жил в Кореизе. Дворец сохранился, мы его разглядывали с площадки, где растет огромный платан, а возле находятся остатки старого фонтана. На столбике, при подходе к фонтану, написано: «Фонтан сей построен в память 2 батальона, 40 егерского полка работавшего сию дорогу». Мы попали на эту дорогу, которую построил 2-й батальон, 40-го егерского полка, после посещения Алупкинского дворца Воронцовых, когда на обратном пути в Ялту заехали в Кореиз, чтобы поглядеть на последнее в России прибежище Юсупова. Показала особняк все та же Майя Карабанова. Своим темным цветом, закрытыми ставнями, «насупленностью» он в чем-то похож на петербургский дворец. Из Кореиза Феликс Юсупов на корабле уже эмигрировал из России.

Какие еще бумаги Пушкина могли быть спрятаны в этой семье? Были у Юсуповых еще автографы Пушкина (их обнаружили в 1919 году) — послание к вельможе и черновик статьи на смерть Дельвига. Так что вопрос — какие еще бумаги могли быть? — правомерен. Тем более 111 автографов сберегла эта семья, в том числе автографы Суворова, Кутузова, Наполеона, Карамзина, Вяземского, Дельвига. Это те автографы, которые мы теперь знаем и которые хранятся в Пушкинском Доме.

До сих пор в недрах дворца нет-нет да что-нибудь и обнаружат. Он начинен кладами, тайниками, здесь пускали в ход яд, звучали пистолетные выстрелы, скрытно по ночам выезжали автомобили, декорировались в подвале ложные гостиные на одну ночь.

Сворачиваем в бывшую биллиардную. Нас подводят к стене, противоположной окну.

— Встаньте сюда, — показывает Свешникова. — Скажите что-нибудь совсем негромко.

А мы и так уже слышали, что голос Галины Ивановны — тоже совсем негромкий — утекает куда-то в глубь дворца.

— Князь, вы нас слышите? — шепчу я, будто на сеансе спиритизма.

Мой голос по-особому отрезонировал и тоже уплыл в глубину.

— Лидия Ивановна вас услышала. Она уже в кабинете старого князя, — улыбнулась Свешникова. — Сейчас мы к ней пойдем.

— Ну и дворец, — покачала головой Вика. — Бастилия какая-то.

— С маврами и камином из оникса, — уточнил я.

— Ну тысяча и одна ночь какая-то, — сказала Вика.

Мы в кабинете старого князя Юсупова, графа Сумарокова-Эльстона. Ставни закрыты. Горит неяркий свет. Шкафы с книгами. Они сразу приковывают внимание. В кабинете длинные антресоли. И там — тоже шкафы и книги. Большой «читальный» стол. Занимает середину комнаты, а точнее будет — зала. Кабинет-зал. Тишина. На читальном столе — несколько раскрытых книг. Их приготовила для нас Лидия Ивановна Белова. Я касаюсь огромного фолианта: Указы Государя Императора Петра Великого Самодержца Всероссийского. 1739 год. Второй фолиант посвящен Александру I. А потом Лидия Ивановна обращает наше внимание на скромную книжку в голубовато-сером переплете, бумажном; книжку с разрезными листами. Год издания — 1927-й, Ленинград. Письма Пушкина к Елизавете Михайловне Хитрово.

— Первое издание писем, — уточняет Свешникова. — Мы его имеем. А письма были спрятаны… — Она оборачивается и показывает в правый угол кабинета. В правый, это если стоять спиной к окнам, а лицом — ко второму этажу, или антресолям кабинета.

Лидия Ивановна Белова уже открыла сдвоенную стальную дверь и даже зажгла в тайнике свет.

— Идите сюда. В тайник.

И мы идем «сюда», в тайник.

Да, это настоящий тайник. Это не то, что в «Морозовке» было. Там что-то вроде курительной комнаты, а это за двумя по-настоящему скрытыми, тайными дверями спрятана глухая круглая башня. Юсуповская. Мы с Викой вошли в нее.

— Бастилия какая-то, — сказал теперь я.

Значит, здесь, в глухой круглой башне, за дверью из стали лежали, может быть, такие же удлиненные конверты.. Может быть, такие же… Только что не запечатанные талисманом: адресат был другим.