НАЧАЛО ПУТИ ВЕЛИКОГО СТИХОТВОРЕНИЯ (Продолжение)

Я все-таки вошел в квартиру № 1 дома № 61 по Садовой улице.

Вика, как и прежде, осталась стоять на улице, а я, как и прежде, миновал стоящие на полу ящики для писем и газет, кусок обгорелой стены и поднялся по темной, старой, вытоптанной, выбитой, загрязненной временем каменной лестнице на второй этаж. Задержался в задумчивости, в нерешительности, кому из семи жильцов — я выбрал квартиру № 1 — позвонить. Но открылась дверь, и на пороге появилась женщина с хозяйственной сумкой: женщина, как говорится, была на выходе в город.

— Вам кого?

— Мне бы хотелось войти в квартиру. — И я начал как можно короче объяснять, кто мы и зачем пришли.

Женщина быстро все поняла:

— Зовите вашу Вику и заходите ко мне. Немного приберу комнату — только что вернулась из отпуска. Вещи разбросаны.

Я бегом спустился на улицу, позвал Вику: она фотографировала дом, перейдя на противоположную, к каланче, сторону улицы, чтобы дом поместился в кадре. Вика по-прежнему не хотела идти, но я настоял, уговорил: может быть, удастся сделать снимок внутри квартиры, пока дом окончательно не развалился.

Вика уступила. Мы вместе поднялись на второй этаж к… Лермонтову.

Женщина входную дверь оставила открытой, и мы оказались в коридоре длинном, темном, безрадостном; имелась арка, перегораживающая коридор, часть арки обрушилась. Свертки, кипы бумаг, старые разломанные чемоданы, коробки, детский велосипед, раскладушки, обрывок ковра. Крашеная, такой же как и входная дверь, касторового цвета тумбочка, и на ней — телефон. В общем — многонаселенная квартира худшего образца.

— Сюда, — пригласила женщина.

Мы вошли в комнату.

— Меня зовут Диной Афанасьевной. Фамилия Васильева. Работаю в типографии линотиписткой.

Вот почему мне было легко разговаривать и почему она так быстро все поняла, согласилась на мою просьбу.

— Мы с вами почти коллеги, — обрадовался я.

— Ну, почти да, — улыбнулась Дина Афанасьевна. — Осматривайте комнату. Обратите внимание на потолок.

— Вы, конечно, хорошо знаете, в какой квартире живете?

— Доска на улице, — напомнила мне Дина Афанасьевна.

— Фу-ты, совсем забыл.

— Снимок моего окна помещен в одной из книг о Лермонтове.

Я обратил внимание, что на стене, как и на улице Фурманова, в квартире Карамзиных, у лермонтовского окна вилась красивая зеленая ветка. Такое совпадение. Меня это приятно поразило.

На столе появилась миска с виноградом.

— Угощайтесь, привезла с юга. Работаю в типографии изокомбината Союза художников. Набираю книги о художниках, буклеты с видами Ленинграда, исторических мест.

— Повезло нам, — никак не мог я успокоиться, — что именно вы, Дина Афанасьевна, вышли из дверей на порог. Именно вы… А то — семь звонков к семи жильцам.

— Квартира и разгорожена на семь частей. У меня стена перерезала круг под люстру.

Я взглянул на потолок — лепной круг под люстру был перерезан стеной точно пополам.

— Другая половина круга у Салдаревой Зинаиды Ивановны. И два ангела у нее.

На потолке в двух углах были два крупных ангела. Тоже лепка.

— Когда ложусь спать, долго не гашу свет, смотрю на ангелов, думаю: может быть, Лермонтов на них глядел. Странное испытываю состояние. Сколько лет прошло, как он здесь с бабушкой жил… А вот волнует это. Тревожит. До боли в сердце.

— Был он корнетом лейб-гвардии, — сказала Вика. — У него часто собирались друзья. Звучала музыка, звучали стихи. Маёшка, любезный маленький гусарик, напиши нам сотню стихов о чем хочешь, просили его гусары, может быть, здесь, у вас. Может быть, здесь, у вас, пылала и гусарская жженка на саблях.

— Дом остался, подъезд остался, потолки остались, окна остались. Мое окно. И стихотворение на смерть Пушкина…

— И стихотворение осталось, написанное здесь вот, у вас… — повторил я. — Сижу, гляжу на ангелов и думаю о том, о чем думаете и вы, Дина Афанасьевна. И в этот подъезд Лермонтов входил, и на ваш этаж поднимался. И в вашей комнате, может быть, и написал знаменитые строки. Написал их карандашом, в нетерпении ломая один за другим… А эполеты, которые он именно тогда носил, лежат не так уж далеко от вас, в Пушкинском Доме, на Васильевском острове.

— Вот не была. Не видела. Знаю, что этот музей возле биржи.

— Сходите. Поглядите. Вы для Лермонтова не чужая. Вы его ангел-хранитель.

Всегда хотелось, чтобы Пушкин и Лермонтов встретились, чтобы произошло это необходимое, закономерное событие. Поэт Павел Григорьевич Антокольский привел не Лермонтова к Пушкину, а Пушкина к Лермонтову. Привел в этот дом, в эту комнату, в те минуты, когда Лермонтовым были написаны те самые шестнадцать строк к стихотворению «Смерть поэта», которым суждено было потрясти Россию.

«За окном крутился синий ночной снег. Тусклые фонари раскачивались, дребезжа, а по их полосатым столбам плясали желтые блики. А дальше был туман, ледяное пространство, непробудный сон. И такая настороженно-звонкая тишина стояла, что Лермонтов услышал шум крыльев. То летело, спешило, как всегда, и звало его за собою время… Он отошел от окна и тотчас же понял, что к нему явился еще один гость. Но Лермонтов не был удивлен, — именно такого гостя и ждал он. А тот остановился в дверях и доброжелательно, даже весело улыбался. Он поставил на пол цилиндр, бросил в него белые перчатки, прислонил к углу трость. Он был строен и чуть выше хозяина. Сквозь него просвечивала не только стена и вся анфилада комнат за нею, но и снежные поля с куполами далеких церквушек, и темные ели, и серое небо. Лермонтов был счастлив.

…

— Наконец-то. Все-таки я вижу тебя невредимым. Наконец-то все прояснилось. Никакой Черной речки не было.

— Милый друг, — ответил Пушкин. — Черная речка была, смертельная рана тоже была, и отпевание в Конюшенной церкви, и все остальное, вплоть до могилы в Святых Горах, — все это не шуточное дело. Это и есть жизнь — моя и твоя, Михаил Юрьевич. Неужто мы скроем друг от друга правду?

Пушкин присел к столу. Лермонтов сел напротив. Старший печально смотрел на младшего и продолжал:

— Все ясно и без слов. Я пришел к тебе. Ты меня видишь. В этом нет обмана. И это гораздо важнее любых высоких речей.

Да, да, твой приход такое благодеяние, которого я не смел и желать. Правда ведь?

— Разумеется, так. Но слушай. Ты дорого поплатишься за стихи, сочиненные только что. Жизнь твоя разбита. Правда, ты прославишься, как никогда и не мечтал. Но никакая слава не принесет тебе счастья. Счастья нет для таких, как мы. Главное в нашей жизни это смерть и все, что следует за нею. Твоя смерть уже не далека, и она будет похожа на мою…»

П. Антокольский, «Четыре гостя»

Через потолок в комнате у Дины Афанасьевны Васильевой протянулись большие трещины. И через ангелов.

— Сыплется потолок. Трескается, — сказала Дина Афанасьевна. — Трамваи близко ходят. И много их. Я, конечно, понимаю: людям ездить надо.

Трамваи проходили близко и очень железнодорожно гремели. Давно не ремонтированные потолки и стены трескались, разрушались. Но ничего не поделаешь — жизнь современного города. Хотя можно было бы, конечно, поделать — поставить дом на капитальный ремонт: все-таки Михаил Юрьевич Лермонтов.

— В доме были камины. Я их застала. Из красного кирпича с отделкой. Большие. Разобрали на стройматериалы.

— Кто разобрал?

— Неведомо кто. Понадобились, и все тут.

Открылась дверь, и тихонько протиснулся в коротких штанах, в клетчатой рубашке, один чулок приспустился, маленький рыжий мальчик с неровно подрезанной челкой.

— Мой друг Рома, — сказала Васильева.

— Тетя Дина, вы приехали? — спросил Рома, что, впрочем, было совершенно очевидным, — тетя Дина приехала. Углядел Рома и виноград, подсел к нему: — Можно? — И потом добавил: — А меня в деревне подстригли. — И повращал головой, чтобы мы рассмотрели стрижку.

Мы рассмотрели.

— Рома тоже из лермонтовской квартиры, как вы понимаете. Он еще в детском саду.

— В старшей группе, — уточнил Рома, набивая рот виноградом. — Скоро в школу собираюсь.

— Дина Афанасьевна, вы давно живете в квартире?

— С шестьдесят первого года. Приехала из Москвы. Детство и юность провела на Клязьме.

— На Клязьме родилась и провела юность Н. Ф. И. — Наталья Федоровна Иванова. Вы помните, кто это в судьбе Лермонтова?

— Конечно. Н. Ф. И. была дочерью драматурга. Я читала о ней в той же книге, где фотография моего окна. Поселилась она с мужем в Курске, что ли.

— В Курске, — подтвердила Вика. — У Натальи Федоровны был альбом со стихами Лермонтова.

— У меня альбома нет, — улыбнулась Дина Афанасьевна. — Но комната его есть.

Опять громко, железнодорожно прошли сразу несколько трамваев. С потолка слетели кусочки побелки. Подобные кусочки я увидел, как только вошли в комнату.

— Сыплются ангелы… — сказала с грустью Дина Афанасьевна. — Разрушается дом. Я мечтаю когда-нибудь набрать на своем линотипе текст ко всем людям, чтобы они помогли спасти квартиру Лермонтова, спасти ради будущего таких вот ребят, как Рома. Когда Рома подрастет, может и не простить того, чему был невольным свидетелем в детстве, чего не понимал по возрасту, а с возрастом понял.

Трамваи все продолжали железнодорожно грохотать, и продолжали сыпаться лермонтовские ангелы. Трескались глубоко прогнившие потолочные перекрытия.

— Наведывались из Драматического театра имени Пушкина, когда еще были камины. Срисовали их для каких-то декораций. И вот, пожалуй, все о квартире. Прежние жильцы поумирали, старожилов не осталось, которые могли бы дополнить мой рассказ.

— Дина Афанасьевна, значит, получается так — первая комната ваша, потом…

— Потом живет Зинаида Ивановна Салдарева, пенсионерка, потом Рома с мамой. Дальше — молодые семьи. И все мы, очевидно, Лермонтовы. Но мое окно считается основным, что ли. Видимо, здесь был кабинет Михаила Юрьевича или его любимое место для работы.

Пока мы разговаривали, я подошел к окну, к зеленой густой ветке, как у Ярмолинских.

Окно было открытым, и, может, поэтому особенно врывался грохот трамваев. Подъехал туристский автобус. Остановился. Гид показывал на окно Васильевой. Конечно, рассказывал о Лермонтове, о стихотворении «Смерть поэта».

Современники в конце концов единодушно признали: навряд ли когда-нибудь еще в России стихи производили такое громадное и повсеместное впечатление.

Да. Навряд ли. Император объявил их «непозволительными».

Из газеты «Ленинградская правда»,

16 сентября 1984 г.

ХРАНИТЕЛИ ПАМЯТИ,

читатель интересуется

Уважаемая редакция! На фасадах некоторых зданий нашего города мы видим мемориальные доски. Ясно, это исторические памятники. Но сам дом находится в ведении предприятия или учреждения. Кто заботится о сохранности таких исторических ценностей, следит за их состоянием?

Доски об охране государством дома Лермонтова пока что нет. Надеемся, появится. Вы всегда сможете спросить об этом Дину Афанасьевну Васильеву или мать мальчика Ромы Таню. Эти люди сохраняют тепло этого дома, сохраняют Лермонтова. Только что нам сообщили из Ленинграда, что пенсионерка Зинаида Ивановна Салдарева умерла, и в ее комнате поселились новые жильцы. Комнату хотят полностью переоборудовать: естественное желание, что поделаешь.