ЖИВАЯ ПОВЕСТЬ ДАВНИХ ДНЕЙ

В многотиражке завода имени Владимира Ильича «За боевые темпы», выпущенной в канун 150-летия со дня рождения Александра Сергеевича и где была помещена фотография потомков поэта, приехавших в гости к рабочим-ильичевцам, опубликованы фотографии и письмо внучки поэта Анны Александровны:

Друзья мои!

Очень сожалею, что лично не могу быть на встрече стахановцев завода имени Владимира Ильича с потомками нашего великого Александра Сергеевича Пушкина.

Мне хочется передать горячий привет участникам этой встречи, отмечающим 150-летнюю годовщину со дня рождения моего великого деда. Какое счастье знать, что наступило время, когда рабочие читают великого Пушкина, когда в каждой семье рабочего он стал родным и близким.

Анна Александровна Пушкина,

28 мая 1949 г.

Анна Александровна была уже серьезно больна. В самый канун годовщины рождения Пушкина скончалась. И эта газетная публикация была ее последним обращением к нам, современникам. Обращением внучки, знавшей много семейных преданий, историй и даже тайн.

Новая квартира Поповых в районе станции метро «Юго-Западная», на двадцатом этаже. Современный с габаритными огнями дом, но говорили мы о Малой Молчановке, о Собачьей площадке, о Сивцевом Вражке, где прежде жили Поповы. О старом Арбате и о доме на старом Арбате, в котором магазин «Диета», где на третьем этаже и была квартира Анны Александровны Пушкиной. Говорили, конечно, и об арбатской квартире самого поэта.

К Поповым я попал, узнав, что у них хранятся некоторые вещи, связанные с семьей Пушкиных. Хозяин квартиры Андрей Леонович Попов — кандидат военных наук, ветеран вооруженных сил — рассказал мне о своих родных и даже дал с собой небольшую рукопись — о знакомстве М. И. Поповой-Безпаловой с потомками поэта А. С. Пушкина и о некоторых реликвиях этой семьи.

Рассказ теперь пойдет об Анне Александровне Пушкиной и Марии Ивановне Поповой-Безпаловой, враче, матери Андрея Леоновича.

Из рукописи Андрея Леоновича:

«Многие праздники А. А. Пушкина и М. И. Попова проводили вместе, а также поздравляли друг друга с днем рождения, именинами. Делали подарки. Естественно, что все связанные с родом Пушкиных реликвии тщательно сохранялись потомками поэта и передавались из поколения в поколение. Только некоторые из вещей они дарили друзьям. Была другом Анны Александровны Пушкиной и моя мать, Мария Ивановна. Поэтому не случайно именно ей А. А. Пушкина подарила в разное время и по разному поводу несколько семейных реликвий и фотографий».

Так, в Сивцевом Вражке, совсем недалеко от квартиры Пушкина, где он поселился с молодой женой (как было записано в метрической книге церкви Большого Вознесения — принял за себя девицу Наталью Николаевну Гончарову), оказались вещи Анны Александровны. И среди них — малинового цвета альбом.

Галина Петровна — жена Андрея Леоновича — сказала мне, что альбом был бархатный, с золотым обрезом, металлической отделкой и металлической застежкой. Уж не был ли он, как и альбом Натальи Николаевны Пушкиной, который хранится во Всесоюзном музее А. С. Пушкина в Ленинграде, тоже куплен в английском магазине. Тот альбом темно-зеленый, сафьяновый и тоже с золотым обрезом, на листах водяной знак «1840». Подарил его Наталье Николаевне П. А. Вяземский в 1841 году, и в этом же году в стихотворении, обращенном к ней, написал:

На эти белые и свежие листы

Переносите вы свободною рукою

. . . . . . . . . . . . . .

Свои невольные и вольные ошибки,

Надежды, их обман, и слезы, и улыбки

. . . . . . . . . . . . . . . .

Записывайте здесь живую повесть дня…

Благодаря Анне Александровне, которая все знала и помнила, стала в свое время известна история темно-зеленого, сафьянового, в котором рисунки делались с натуры, по «непосредственному впечатлению». Имеются в альбоме любительские карандашные зарисовки, выполненные Натальей Ивановной Фризенгоф, приемной дочерью тетки Натальи Николаевны — Софьи Ивановны де Местр, урожденной Загряжской. Рисовала Фризенгоф в Михайловском, в 1841 году. Это и дети Пушкина, и Александрина Гончарова, и обитатели Тригорского. Есть несколько работ Николая Ланского, племянника П. П. Ланского, второго мужа Натальи Николаевны. «Самый значительный из них портрет самой Натальи Николаевны, датированный июлем 1844 года». Это «домашний» портрет. Очень грустная, совсем домашняя сидит в кресле Наталья Николаевна. Может быть, вновь и вновь возвращается к своим вольным и невольным ошибкам. Видим здесь и профессиональные акварели Томаса Райта — дети Пушкина, Павлуша Вяземский и снова — Александрина (Азинька).

Темно-зеленый, сафьяновый альбом, после смерти Натальи Николаевны, унаследовала дочь Мария Александровна Гартунг. Хранила его, но в 1918 году альбом у нее похитили. «Судьба альбома была неизвестна вплоть до юбилейного 1937 года, когда его предложил приобрести Литературному музею в Москве совершенно случайный владелец». Может быть, так когда-нибудь какой-нибудь случайный владелец вернет, предложит и сердоликовый перстень Пушкина? Перстень-талисман?

Что же касается альбома малинового цвета, бархатного, подаренного Анной Александровной семье Поповых, — его теперь у Поповых нет: Андрей Леонович передал его в Белгород-Днестровский (Аккерман), в местный музей, посвященный отцу Андрея Леоновича — Леону Попову, видному организатору советского здравоохранения. Освящено это место и именем Пушкина: он бывал в Аккермане, где целую ночь просидел в одной из прибрежных башен древней генуэзской цитадели, «погруженный в созерцание…».

Мне показывают ксерокопии страниц малинового альбома. Я разглядываю рисунки, тексты на русском и французском. Именно пока разглядываю, не вчитываясь, не сосредоточиваясь, потому что Андрей Леонович сказал, что даст ксерокопии с собой, чтобы я их передал Наталье Сергеевне Шепелевой: ведь альбом из архива Анны Александровны, ее тетки. Знаком ли он ей? Какова его история?

Ксерокопии были сброшюрованы по форме альбома, даже картонный переплет был малинового тона. Очевидно, совпадение. Но такое вот, приятное. Подлинная вещь со старого Арбата.

Сохранился у Поповых и паспорт Анны Александровны — ПУШКИНА АННА АЛЕКСАНДРОВНА, родилась в 1866 году, в Московской губернии, Серпуховского уезда, село Лопасня. Место постоянного жительства — Москва.

Сохранилась чашка, голубая с золотом и вставками-картинками. Слегка вытянутой формы — похожа на ковшик. Блюдечко, тоже вытянутое. Пудреница, темно-синяя и тоже с золотом и картинками. Флаконы для духов. Один — серый, по форме — маленькая амфора. Другой — плоский, розового цвета, похож на фляжку. Лорнетка серебряная, складная, с прямоугольными стеклами. Я ее раскрывал — изящная, хрупкая вещь. Лорнетка Марии Гартунг? У Анны Александровны, со слов Натальи Сергеевны Шепелевой, лорнетка была золотой. Мария Гартунг — видная, стройная, черное кружевное платье, звонкий молодой голос, походка легкая — была знакома со Львом Николаевичем Толстым. И впоследствии послужила «своей наружностью» прототипом Анны Карениной. Ее портрет помещен в экспозиции музея Л. Н. Толстого в Москве, в разделе создания романа «Анна Каренина». Даже передана Толстым в романе такая деталь — как нитка жемчуга «на тонкой крепкой шее».

Вещи, которые живут у Поповых, я держал в руках, разглядывал и слушал рассказ о них Андрея Леоновича и его жены Галины Петровны. Мы сидели за журнальным столом. На нем стояли все эти старинные предметы.

— Вы знаете, а ведь я когда-то пользовалась этой пудреницей, — говорит Галина Петровна. — Держала в ней пудру. Так вот было в те годы…

Галина Петровна преподаватель английского языка. Я видел фотографию, как бы официальную, где на костюме у Галины Петровны приколоты наградные планки: во время войны — она медсестра. Глаза у Галины Петровны светлые, голубые, и кажется, что война в них не заглядывала, а вот — тем не менее.

— Обратите внимание, какая туалетная коробочка… — Галина Петровна достает из шкафа и ставит передо мной салатного цвета небольшую, прямоугольную, с крышкой, туалетную коробочку. — Держала здесь мелочи. — И опять несколько смущенно улыбается: — Да, такие были простые годы, простое отношение к вещам, совсем непростым.

— Которые теперь уже и совсем непросты, — говорю я. — И с каждым годом встречаться будут все реже и реже.

Галина Петровна накрывает кофе — приносит чашки, тарелки с очищенными дольками апельсина, лимона, тортом, нарезанным продолговатыми кусочками. В альбоме были рисунки — долька очищенного апельсина. Лимон. У нас на столе, по совпадению, все это было. И осталась стоять на столе — из глубины времен — голубая чашка ковшиком, с картинками. Она — на столе и как бы входит в наш кофе на двадцатом этаже.

Гляжу на ее форму ковшиком и глубину цвета. Пью кофе, и кажется мне, мечтается, что, может быть, по утрам Наталья Николаевна тоже пила кофе из нежно-голубой чашки с картинками. И была Наталья Николаевна такой, какая она на рисунке Нади Рушевой, где лицо опущено и глаза чуть прикрыты. Золотая цепочка опоясывает лоб и прическу. Рядом сидит Пушкин в халате. Наталья Николаевна задумалась, чашка в левой руке, чуть опущена.

Александр Сергеевич говорит Наташе:

— Мне тоска без тебя.

Есть в малиновом бархатном альбоме картинка-силуэт: кавалькада из четырех всадников — дама, офицер и двое в цилиндрах. Направляются к человеку, небрежно стоящему у ограды, руки скрещены на груди. Можно предположить, что это Пушкин? Можно. А кто же дама? Наталья Николаевна любила и хорошо ездила верхом. В особенности такие прогулки совершались на даче, на Каменном острове.

Психея нежнейшая! Пожалей себя, пожалей нас, и святою воздержанностью спаси дом, мужа, самое себя от несчастья нависшей гибели…

Кто автор силуэта? Не граф ли Ф. П. Толстой, художник и мастер силуэтного искусства первой половины XIX века? Он любил выполнять силуэты для себя, для друзей. Часто делал их как раз в четком линейном ритме, как сделан и силуэт кавалькады в малиновом альбоме. В «Евгении Онегине», в четвертой главе, есть строка, посвященная Ф. П. Толстому, — Пушкин называет его кисть чудотворной.

Я встал, чтобы поглядеть на акварели, висевшие на стене.

На первой — мальчик осторожно по камням переводит через речку ослика, на котором сидит девочка в голубом платье и в большой белой шляпе. Сбоку на акварели помечена дата 1851. Размером картинка с лист ксерокопии из альбома. Рядом акварель — дом в горах. И еще акварель — тоже дом, высокая черепичная крыша. Приткнулась к дому небольшая повозка. Оба рисунка выполнены в светло-коричневых тонах. И последний, четвертый рисунок — в вольтеровском кресле сидит бабушка. Раскрыла книгу, углублена в нее. Напротив — юноша, может быть, внук. В белом парике, красном камзоле, зеленых штанах, белых чулках. Франт. Повернулся к нам. Сидеть с бабушкой для него — скучная история. Рисунок яркий, насыщенный красками. Год 1852-й. Имеется подпись А. Арнольд.

Эти рисунки из малинового альбома Андрей Леонович оставил себе на память. Пока что. И вот они передо мной, тоже свидетели далеких времен.

Андрей Леонович протянул мне фотографию с портрета Пушкина. Пояснил:

Сделана в восьмидесятых годах прошлого века. Всегда стояла на столе у Анны Александровны.

На обороте фотографии рукой Анны Александровны написано: «Александр Серг?евичъ Пушкинъ».

— И еще у нее на столе рядом с этой фотографией, сказала Галина Петровна, — всегда стояла фотография с картины «Сикстинская мадонна». Одинакового размера с пушкинской. — И Галина Петровна протянула мне фотографию со знаменитой картины Рафаэля.

— Мы тоже держим фотографии вместе, — добавила Галина Петровна.

А потом мне на ладонь был положен знак — ромб с изображением Пушкина.

Из рукописи Андрея Леоновича:

«Памятный металлический позолоченный знак, отчеканенный по случаю 100-летия со дня рождения А. С. Пушкина в 1899 году, который выдавался на юбилейных торжествах родственникам поэта и почетным гостям».

Я внимательно разглядел знак. На обороте изображен памятник Пушкину в Москве. Такого знака я еще не видел.

— Какова судьба вещей в будущем?

— Как обычно, передам в музей, в Белгород-Днестровский, — отвечает Андрей Леонович. Улыбнувшись, добавляет: — В свое время мне за малиновый альбом предлагали десять тысяч рублей.

Потом мы смотрим старинные теневые картинки листки бумаги «художественно» вырезанные. Зимнее солнце слегка освещало комнату, но этого хватало, чтобы, подставив под луч солнца листок, получить на стене изображение теневое.

Попов демонстрировал нам листок за листком. Одну из таких теневых картинок он недавно передал музею Герцена в Москве, заведующей музеем Ирине Александровне Желваковой.

Теневые изображения появлялись на стене рядом с акварелями из малинового альбома. Сюжет картинок был светский и библейский: «слайды» прошлого века. Тут я замечаю чугунный с фарфоровыми медальонами, как бы восьмигранный крест, не крест, в общем, восьмигранник. Андрей Леонович уловил мой взгляд.

— Эта вещь имеет отношение к Жуковскому. Он привез ее из Италии. Вы помните, что Василий Андреевич был в Италии?

— И встречался там с Гоголем, которого называл Гоголек, и с Зинаидой Волконской.

— С Гоголем они были в Ватикане. И возможно, что эта вещь из Ватикана. К нам она попала уже от наследников Авдотьи Петровны Елагиной, которая, как вы, очевидно, тоже знаете, была другом и родственницей Жуковского.

— А про комод забыл? — напомнила Галина Петровна.

— Да, вот еще история получилась… У нас был комод. Принадлежал Жуковскому. Долгое время его сохраняла внучка Авдотьи Петровны Елагиной Мария Васильевна. И вот когда мы сюда переезжали…

— В семьдесят пятом году, — уточнила Галина Петровна. — В сентябре. Знаете ли — переезд, нужны были деньги.

— Да, в сентябре семьдесят пятого года. Да я еще только что перенес инфаркт. Был какой-то несобранный, несосредоточенный, что ли. Рассеянный. Мы наши старые вещи отвезли в комиссионный магазин на Фрунзенской набережной. И комод в том числе. Я сдал. Буквально на следующий день хватился, что же наделал. Но было уже поздно: комод купили. Где-то он теперь безвестный в безвестности. Винюсь перед памятью Василия Андреевича. Виноват.

Я расстаюсь с гостеприимными хозяевами. И еще раз говорю им, что Наталью Сергеевну Шепелеву посещу на ближайшей неделе и все ей передам.

— Но вы, конечно, предварительно все сами детально изучите, — сказал мне Андрей Леонович.

Я поблагодарил. Тщательно уложил ксерокопии в сумку и заспешил домой. По пути не выдержал, из автомата позвонил Вике — сказал, ЧТО у меня в сумке. Потом позвонил молодой писательнице Тубельской, тоже Вике. Тубельская превосходно владеет французским: в альбоме был и французский текст. Разобрать его будет непросто: рукописный, да еще с ксерокопии, и надо сказать — ксерокопии не очень высокого качества.

Вика Тубельская охотно отозвалась на просьбу, предложила увидеться незамедлительно. Вновь позвонил моей Вике, и мы договорились встретиться у Большого Вознесения, чтобы тут же пойти к Тубельской. Попросил, чтобы Вика захватила лупу. Наша переводчица жила на улице Горького, у самой Пушкинской площади. Ходить к ней от нас — сплошное удовольствие, потому что идешь от Никитских ворот по Тверскому бульвару мимо дома Герцена, Базилевских, черешчатого дуба и к площади Пушкина. Удовольствие, да еще при этом у тебя альбом из той же эпохи. И если темно-зеленый альбом Натальи Николаевны широко известен (в нем тоже не все страницы сохранились, как и в этом малиновом), то этот, малиновый, — кому он сейчас известен?..

Сидим втроем за рабочим столом Вики Тубельской. Я сижу посредине, поэтому задумываю желание, чтобы сбылось: сижу-то между двумя Виками! Желание? Поскорее прочесть тексты.

Читаем первую запись на русском. Она шутливая и предельно четкая:

Съ моимъ ли лбомъ

Соваться въ вашъ Альбомъ.

С. Семифонтов

Следующая запись. Тут сложнее. Но мы ее тоже разбираем всю. Тоже стихи. Без подписи. Окончания стихотворения нет. Лист потерян.

Приступаем к французским текстам. Они на трех страницах. Подпись — не разобрать: попала на копии в самый край листа.

— Я вначале перепишу по-французски сама, что разберу, — говорит Вика Тубельская. Берет лупу, начинает разбирать.

Выписывает отдельные слова. Иногда удается сразу целиком записать фразу, стихотворную строку. Потом возвращается и дописывает пропущенные слова.

Мы с моей Викой молчим. Так или иначе, но прочитывается сейчас то, что было написано более ста лет назад: некоторые рисунки были датированы — 1851 год, 1852-й.

— …ее сердце кровоточит… дрожащая и бледная от лихорадки и гнева… Она осмеливается признаться себе, что ее не любят, и заставляет умолкнуть напрасные сожаления.

Иногда Вика Тубельская останавливается, просит нас тоже взглянуть на ту или иную букву, чтобы вместе разобраться. Заимствуем букву из уже прочитанного слова. Так, известным путем подстановки и сравнения, разобраны еще несколько слов.

Стихотворение называлось «Le sourire» — «Улыбка».

Потом Вика взялась за третий стихотворный листок.

Из окон квартиры Тубельской виден Елисеевский магазин. Когда-то этот дом принадлежал Зинаиде Волконской (подробно историю дома знает Ирина Желвакова), и здесь бывал Пушкин на литературных вечерах. А теперь, чуть дальше, он сам стоит, распахнув бронзу плаща, левая нога чуть сдвинута с пьедестала, одна рука заложена за спину, в ней — шляпа. А мы слушали стихи, написанные в старинный альбом.

Мы у Натальи Сергеевны Шепелевой.

Большой, мягкий, проживший долгую жизнь диван, покрытый зеленым. Подушка, на которой бисером вышита бабочка. Над диваном — большой портрет мужчины с открытым, волевым лицом, портреты Натальи Николаевны и Пушкина. Висит фотография — увеличенный фрагмент пьеты Микеланджело — дева Мария. На столике, рядом с диваном, почти догоревшая свеча в маленьком подсвечнике. Два номера журнала «Новый мир». Книги: Диккенс «Лавка древностей», «Путешествие на Кон-Тики», второй том Пушкина из собрания сочинений в красном переплете. Напротив, по сторонам окна, — два больших кресла. Между ними — небольшой круглый стол. На нем старинные часы в малахитовом корпусе. Циферблат из бумаги. На циферблате нарисованы не только цифры, но и стрелки. «Показывают» двадцать минут первого. Слева от дивана стена, вся сплошь в фотографиях, — Наталья Николаевна, Мария Гартунг, Александр Александрович в генеральском мундире, при орденах. Александрина, как ее нарисовал Райт. Пушкин. Срез дерева, и на нем профиль Пушкина и автограф. Отец Натальи Сергеевны — генерал Мезенцев. Стоит кресло поменьше и совсем старенькое. Как мы только вошли, Наталья Сергеевна сразу предупредила:

— В это кресло не садитесь — ножка сломана. Едва перевязана.

Я вспомнил перевязанный стол у Елены Дмитриевны.

Да и вообще эти женщины были похожи в простоте своей жизни, в своей искренности жизни, в стиле жизни, в принципах жизни.

Мы принесли Наталье Сергеевне орхидею в прозрачной коробочке.

— Портбукет. Где вы взяли?

— Продается в цветочном магазине, на проспекте Калинина. Орхидею привезли из Венгрии.

Мы сели на диван. Наталья Сергеевна — посредине.

— Будет удобнее рассматривать и беседовать, — сказала она.

Я раскрыл сумку и вынул пакет.

— Вы сказали, Андрей Леонович Попов? Помню мальчика Андрея.

— Поповы жили на Сивцевом Вражке.

— Я жила на углу Большого Афанасьевского и Арбата.

— В доме, где магазин? — спрашивает Вика. — Продовольственный?

— Да.

— Ваш дедушка, вы как-то говорили, жил на Сивцевом Вражке, — вспоминаю я.

— Точнее, угол Сивцева Вражка и Конюшенного.

— Звон гусарской сабли Александра Александровича… — продолжаю вспоминать я.

— Ах да, я вам рассказывала про это.

Я киваю.

— До сих пор слышу… — говорит Наталья Сергеевна.

Я передаю пакет от Андрея Леоновича. И фотографию, которую Вика сделала в Лицее, — кольцо с бирюзой, принадлежавшее Наталье Николаевне Пушкиной, и коралловый браслет.

— Обещали и вот сделали.

— Пока пробный отпечаток. Потом я увеличу, — поясняет Вика.

— Я вам очень признательна. — Наталья Сергеевна рассматривает снимок. — Браслет тот. Но кольцо я передавала другое — небольшой изумруд и маленькие бриллиантики розочками.

— Ваше кольцо нам еще не удалось поглядеть.

Наталья Сергеевна вспоминает, как незадолго до начала реставрации пушкинской квартиры на Мойке, когда музей был уже закрыт для посетителей, Нина Ивановна Попова водила Наталью Сергеевну по квартире. Они были только вдвоем.

— Незабываемое для меня посещение. Передайте это Нине Ивановне, когда вновь поедете в Ленинград.

— Она прислала вам привет.

— Неизвестно, когда я еще попаду к ней. — Наталья Сергеевна так и сказала «к ней». — Боюсь, что квартира, после капитального обновления, станет для меня другой, — повторила она то, о чем уже говорила мне когда-то. — Утратится для меня ее привычность. Замышляется музейный комплекс.

— Утратится настроение? — спросила Вика осторожно. Именно об этом уже и был разговор с Натальей Сергеевной.

— Ну, может быть, я не права. Это для меня так. Привычка, знаете ли. И опасения напрасны. Я теперь часто хвораю — мучает гипертония. Так что Ленинград для меня и новая квартира на Мойке… — Наталья Сергеевна развела руками.

Вика говорит, что тоже не может забыть того настроения, которое испытала, когда Нина Ивановна вот так же разрешила нам побывать в квартире, и мы были почти одни. В какой-то из комнат упаковывали вещи, увязывали их. Вроде Пушкины переезжали.

— Ну на дачу, что ли… — добавила Вика. — На Каменный остров.

— Значит, и вам было подарено чувство присутствия в квартире.

Наталья Сергеевна возвращается к альбому. Медленно пролистывает. Рассматривает акварели. Просит меня:

— Раскрепите его, удобнее будет смотреть.

Я взял ножницы со столика и отогнул ими металлические скрепления. Снял переплет.

Теперь листы можно было разложить на столе. Что Наталья Сергеевна и сделала. Вдруг слегка вскрикнула.

— Что-нибудь случилось? — взволновалась Вика.

Наталья Сергеевна быстро успокаивающе улыбнулась.

— Я знаю эту картинку. Она мне очень нравилась в детстве, и я ее срисовала.

Наталья Сергеевна держала в руках акварель — море, два паруса вдалеке, веранда, ступени к морю.

— Значит, вы знаете альбом?

— Он темно-вишневый… или темно-малиновый, верно?

— Да. Так сказал Андрей Леонович.

— Альбом из нашей семьи Пушкиных-Мезенцевых. Из далеких времен. Мой отец генерал Мезенцев.

— Живая повесть давних дней, — сказал я, несколько перефразируя строчку из стихотворения Вяземского, адресованного Наталье Николаевне.

Шепелева взяла теперь листок с текстом стихотворения на французском. Прочитывает французское название стихов:

— «Le sourire». — Улыбнулась, повторила: — «Le sourire».

Я спрашиваю — и стихи она знает?

— Нет. Помню только рисунок.

Я предложил прочесть переводы, точнее — подстрочники, сделанные Викой Тубельской.

— Хорошо. Прочтите.

Я начал читать. Наталья Сергеевна внимательно сверялась по тексту. Я читал и волновался — читать в присутствии правнучки Пушкина, в присутствии портретов семьи Пушкиных, Гончаровых, Мезенцевых, окружавших сейчас нас с Викой, согласитесь, непросто. Я читал:

— «Знаете ли вы, знаете ли вы, что такое улыбка? Это маска страдания, это великолепное украшение несчастного, это знак грустного сердца, это фальшивая монета гордой лжи тех, кто страдает повсюду. Тех, кто ненавидит себя за страдание, которое их гложет. И тех, которые не сдаются. Верьте в улыбку!»

Взглянул на Наталью Сергеевну. Она была предельно внимательна, не отрываясь смотрела во французский текст.

— «Верьте в улыбку! Что делает женщина, когда ее оскорбляют и предают?» — Я читал дальше и дальше. — «…Когда ее сердце кровоточит? Она улыбается… Она улыбается и тогда, когда…» — Я сказал, что слово не разобрали, не удалось.

Наталья Сергеевна попыталась разобрать, но тоже не сумела.

Я прочитал две последних строки:

— «О, вы не знаете, что такое улыбка, вы, которые можете ее оклеветать!!!»

— «Ее оклеветать» — это улыбку, — уточнила Наталья Сергеевна.

В комнате все больше образовывалась, создавалась атмосфера прошлых времен. Давних времен. Каких? Чьих?

Наталья Сергеевна перевернула страничку. Одну. Другую.

Теперь были стихи на русском. Я начал читать то, что сделали уже мы с моей Викой, то есть переписали стихи для более удобного чтения:

— «Вы сильны душой. Вы смелым терпением богаты. Пусть мирно свершится ваш путь роковой. Пусть вас не смущают утраты! Поверьте, душевной такой чистоты не стоит сей свет ненавистный! Блажен, кто…» — Я опять предупредил — следующее слово не разобрали, а дальше будет так: — «…на подвиг любви бескорыстной».

Наталья Сергеевна не выдерживала и иногда произносила, прочитывала слова вперед, когда я замедлял чтение.

— «Вражда умирится влиянием годов. Пред временем рухнет преграда, и вам возвратятся пенаты отцов. И свет домашнего сада целебно вольется в усталую грудь». — Это уже прочитала Наталья Сергеевна.

В небольшую комнату Натальи Сергеевны Шепелевой на Гвардейской улице, с портретами над диваном, фотографиями и часами с бумажным циферблатом и нарисованными на нем «остановившимися» стрелками, все упорнее приходило прошлое из далекого прошлого. Портреты, фотографии, часы — внимательно слушали, о чем мы говорили, какие читали стихи. Из их времен! Это точно.

— Можно продолжать читать? — спросил я Наталью Сергеевну. — Осталось еще одно коротенькое стихотворение на французском.

— Да. Да.

— Начинать? — Я держал уже листок с переводом.

Наталья Сергеевна начала сама быстро разбирать:

— «Надейся, дитя, завтра и еще раз завтра, всегда завтра, надейся на будущее… Наши ошибки… были причиной наших страданий».

Она читала своим неспешащим глубоким голосом. Гладкие, белые, даже так — серебряные — волосы. Прямой, строгий пробор. На левой руке, в которой держала листок из альбома, были надеты на безымянном пальце два простых, без всяких украшений, серебряных кольца.

Наталья Сергеевна закончила чтение.

Мы с Викой сидели тихо на большом, покрытом зеленым диване. Тихо сидела и Наталья Сергеевна. Она была взволнована какими-то своими воспоминаниями.

Мы сидели, не смели потревожить эти воспоминания. Понимали — надо собираться: Наталье Сергеевне пора отдыхать от нашего визита, который доставил ей, может быть, даже серьезные переживания. Но Наталья Сергеевна не захотела нас отпускать.

— Я испекла пирог. Вы должны попробовать.

Мы перешли в кухню. В ту самую кухню, где на стене висели две тарелки с Полотняного Завода — одна салатного цвета, другая — с картинкой. Я подумал о картинках из альбома и о той картинке, которую перерисовывала в детстве Наталья Сергеевна.

Когда мы с Натальей Сергеевной прощались, я не удержался и спросил о часах с бумажным циферблатом. Она засмеялась и рассказала. Часы тоже из далеких времен и тоже из семьи Натальи Сергеевны. Механизм сломался. Его вынули для починки вместе с циферблатом. Должны были прийти гости. Наталья Сергеевна, чтобы часы не зияли пустотой, быстро нарисовала циферблат и стрелки на нем.

— Так с тех пор… — улыбаясь, закончила Наталья Сергеевна, — и живу с бумажным циферблатом и нарисованными стрелками на этих часах.

Время уходить. И мы уходим, пообещав правнучке Александра Сергеевича Пушкина в следующий раз принести ксерокопию с последнего, может быть, обращения к современникам Анны Александровны Пушкиной, опубликованного в заводской газете.