НАСТОЙЧИВОСТЬ ГРУСТИ

«Я, к сожалению, принадлежу к тем, в чьих восприятиях живет образ человека с его голосом, взором, крепким пожатием руки, светлым смехом, печалью улыбки, не тронутый ни временем, ни расстоянием. Быть может, это и не модно, и не созвучно эпохе сверхзвуковых скоростей! Быть может, это скучно. А все-таки глубина и настойчивость грусти говорят о ценности тех, чей образ хранишь».

Прошли годы с тех пор, как он уехал в Париж, откуда прислал эти строки. Но в Крыму, в Ялте, его помнят до сих пор. Помнят — бывший руководитель ялтинского «Интуриста» Геннадий Алексеевич Шекуров, начальник ялтинского горноспасательного отряда, мастер международного класса по альпинизму Владлен Гончаров, учитель литературы средней школы Михаил Выгон, работник газеты «Советский Крым» Илья Неяченко, кинорежиссер Яков Базелян. Познакомили нас и с Аллой Федоровной Сащенко, переводчицей ялтинского «Интуриста», — у нее имелся маленький архив.

Так, насколько смогли, мы восстановили наиболее важные подробности жизни человека с удивительным отношением к русской культуре и с удивительной, почти тысячелетней давности, родословной, что давало ему основание шутя сказать о себе:

— Как истый эллин молю всех богов Олимпа…

И не менее удивительным его настоящим.

Видели мы этого человека один раз, и то издали, — в год его отъезда из Ялты в Париж. Он шел по набережной. Его обычный утренний маршрут. Была ощутима приобретенная в молодости и ставшая неистребимой потребностью флотская выправка: старый человек старого русского флота. В его роду были адмиралы, полководцы, дипломаты. В свое время учился в университете, кажется, в Петербургском, но был исключен за вольнодумство.

Жил в старой части Ялты, высоко в Аутке, недалеко от дома-музея Чехова, а точнее, от бывшей греческой церкви, где еще сохраняется множество маленьких под выгоревшей от полуденного солнца черепицей домов и висячих домашних виноградников. Снимал крохотную комнату-каюту: заправленная, «закатанная», как на флоте, койка, узенький шкаф для одежды, на стене — карта Крыма, размеченная, расписанная им, будто лоция. В этой сухопутной лоции были обозначены основные туристские маршруты по Крыму.

Он был инспектором: помогал молодым гидам осваивать работу в недавно созданном ялтинском отделении «Интуриста». Его знания, жизненный опыт были необходимы для «профессионального усовершенствования».

По некоторым его разработкам и рекомендациям, написанным четким, какой была и его походка, «морским» почерком (букву «в» писал как латинское «l»), до сих пор возят иностранных гостей по Крыму, рассказывают о Таврии: «Пещерный город Чуфут-Кале», «Алупкинский дворец», «Скала Ифигения». Он детально изучил литературную карту Ялты: Жуковский, Пушкин, Грибоедов, Чехов, Толстой, Бунин, Куприн, Надсон, Маяковский, Грин, Волошин.

Знали его и таксисты, хотя он всегда ходил пешком. Знали потому, что в таксопарке он рекомендовал, как лучше принимать гостей в курортном городе, опять же — «профессиональное усовершенствование». Рассказывал о Пушкине в Крыму, потому что никто не знал этого так, как он. В конце повествования вы поймете — почему.

Мы разговаривали со старейшими водителями.

— Он часто оставался у нас в гараже, играл в шахматы.

Таксисты своим чутьем на людей сразу, как он появился в Ялте, угадали в нем исключительность. Называли его между собой Византийцем. И к этому были основания. Мы тоже позволим себе пока что иногда называть его так.

Византиец любил цветы. В бюро обслуживания на его столе всегда стояла вазочка. По мере того что и когда зацветало, появлялись у него на столе — подснежники, фиалки, ветка кизила, жасмина, шиповника.

Из Парижа Византиец прислал Алле Сащенко открытку — «Ландыши приносят счастье». Открытку раскрываешь (она складная), из нее поднимается букет ландышей. Уезжая, вазу для цветов подарил Алле Федоровне. Мы видели ее у Сащенко дома на Кольцевой улице. Была середина апреля, и в вазе — ветка кизила.

В далекие молодые годы, когда Византиец в звании мичмана служил на флоте, он спас матроса Алексея Мокроусова, которому за революционную деятельность грозила плавучая тюрьма на бывшем военном корвете.

— За тобой идут стрелки с корвета…

Алексей Мокроусов скрылся.

И кто бы мог предречь, что матрос и мичман будут еще встречаться, и при обстоятельствах экстраординарных, скажем так — Сингапур… а потом Испания. Об этих двух встречах мы расскажем со слов горноспасателя Владлена Гончарова.

Я пришел к альпинисту Гончарову в ялтинский горноспасательный отряд, где он регистрировал маршрутный лист очередной туристской группы.

Гончаров работал с Византийцем в Симферополе, в областном туристско-экскурсионном управлении. Это было еще до Ялты. Начальником туристского управления был… Алексей Васильевич Мокроусов. Но о встрече Мокроусова и Византийца в Симферополе — позже, сначала — о Сингапуре и об Испании.

Первая мировая война. Мичман со специальным военно-морским корпусом, который был предназначен в помощь союзной Франции, отправился «морями» из Владивостока в Марсель. В Сингапуре мичману показалось, что в порту в толпе промелькнул Мокроусов. Мичман подумал: ошибся, но, как выяснилось в дальнейшем, действительно это был Алексей Мокроусов, который находился на нелегальном положении. Жил в Швеции, Англии, в Дании, потом в Австралии. Из Австралии перекочевал в Аргентину, из Аргентины перебрался в Сингапур.

В мае 1917 года вернулся в Россию и принял участие в Октябрьском вооруженном восстании в Петрограде. Потом с группой балтийцев приехал в Севастополь.

Мичман, когда свершилась Октябрьская революция, с военно-морским корпусом находился во Франции. Воевать против России отказался и поселился в Париже.

Началась нелегкая жизнь «за рубежом Отечества».

В 1935 году во Франции организуется «Союз оборонцев». Члены Союза считали, что в ответ на агрессивные замыслы Японии и Гитлера — надо быть с Россией. Надо верить в новую Россию. Византиец являлся одним из активных членов Союза.

Ступайте ж к нам: вас Русь зовет!

Эту фразу Пушкина он произнес на одном из заседаний Союза.

1937—1938-й. Испания. Фашистский мятеж. Создаются интернациональные бригады. Алексей Мокроусов — в Испании, командует крупным соединением.

Мичман тоже вступил в ряды республиканцев. В книге воспоминаний «На чужбине» Лев Любимов, который, кстати, в свое время окончил в Петербурге пушкинский Александровский лицей, написал, что в Испанию поехали самые решительные, самые смелые… раньше всех прозревшие сыны России, волей судьбы оказавшиеся в изгнании…

И они встретились — матрос и мичман. «Гремел бой на плато у Бриуэги, где сражалась одиннадцатая Интербригада. Они успели переброситься несколькими фразами». Это из очерка «Русский человек» горноспасателя Гончарова. Византиец был контужен и мог стать частицей испанской земли. Испания напоминала ему полуденный Крым.

Все живо там: холмы, леса,

Янтарь и яхонт винограда,

Долин приютная краса

И струй, и тополей прохлада…

А. С. Пушкин

И он не возражал стать частицей испанской земли. Судьба вновь разъединила мичмана с Алексеем Мокроусовым.

1939-й. Франция признала диктатуру Франко. Мичман — в концлагере в Пиренеях.

1940-й. Май, июнь. Вторая мировая война. Гитлер оккупирует Францию. Париж занят без боя. Создается Народный фронт, Сопротивление. Мичман освобожден из лагеря бойцами Народного фронта.

1941-й. Отечественная война. В России, в Крыму, Мокроусов возглавляет партизанское движение. Тоже Народный фронт, Сопротивление. Потом Алексей Мокроусов в составе регулярных частей армии примет участие в освобождении Румынии, Болгарии, Югославии, Чехословакии, Австрии.

1946-й. Июнь. Советское правительство предоставляет право на восстановление в советском гражданстве «бывшим подданным Российской империи», которые не служили в гитлеровской армии, не воевали против Родины.

Византиец в числе первых становится гражданином СССР, входит в руководящий состав «Союза советских граждан» во Франции — «группу 24-х». Алексей Мокроусов демобилизуется и возвращается в Симферополь. Приступает к мирной работе.

1947-й. Арестованы в Париже руководители «Союза советских граждан», в том числе и Византиец; звонок у дверей и требование:

— Мсье, собирайтесь.

Не в первый раз, был уже концлагерь.

Мичмана и его товарищей — «группу 24-х» — тайно, не сообщая советскому посольству, увозят из Парижа в закрытом автобусе «на границу, которую не называют». Представители американского и английского оккупационного командования уговаривают отправиться в любую другую страну или остаться в лагере для перемещенных лиц.

«Группа 24-х» отказывается, требует, чтобы доставили в советскую зону. Их пересаживают в вагон и запирают снаружи: ни еды, ни вещей, ни теплой одежды — а конец ноября.

И так, в запертом снаружи вагоне, они приезжают в Бранденбург. Их встречает на перроне майор, комендант советской зоны. Горячий ужин и первый счастливый сон. По радио звучат ноты Советского правительства в отношении граждан СССР во Франции. Ноты публикует газета «Известия». Это декабрь 1947 года. В нотах фамилия и мичмана. За него заступалась Россия. В нотах его фамилия названа второй, после председателя правления «Союза советских граждан».

Кто же такой мичман, которого водители ялтинского таксопарка называли Византийцем? Кто он, если на похоронах его племянницы доктора медицины Веры Лакиер, скончавшейся в Люксембурге, присутствовали представители Витри — коммунистического пригорода Парижа — и королева Бельгии? Кто он такой, если поздравлял в письмах с «Прекрасным праздником труда и мира 1 Мая» и в то же время это его предкам принадлежал Новый Рим? Когда-то его тысячелетняя семья имела золотые монеты. На монетах — византийский император в диадеме. На монетах писалось — Палеолог.

Племянница последнего императора византийского Константина Палеолога царевна София Фоминична «переехала море со многими греками» и вышла замуж за московского великого князя Иоанна III Васильевича. Ей, царевне византийской, как сообщает историк Ключевский, приписывали решимость Ивана III перестать быть татарским данником.

Так и прибыли Палеологи в Россию, ставшую им впоследствии Родиной, Отечеством. Это и были византийские предки мичмана Черноморского флота, бойца Интернациональной бригады, узника концлагеря в Пиренеях, человека передовой русской культуры Александра Константиновича Палеолога, вернувшегося после второй мировой войны в Россию.

Александр Константинович не любил углубляться в «историческое прошлое своей исторической семьи», считая это нескромным, а может быть, даже никчемным.

Кинорежиссер Яков Базелян (Палеолог на ялтинской киностудии работал у Базеляна на картине «Дом с мезонином» консультантом по быту — одежда, посуда, мебель) однажды спросил у Александра Константиновича, надеясь на длинное, волнующее повествование:

— Вы из тех самых Палеологов?

Прозвучало только короткое:

— Да.

После возвращения на Родину Палеолог по собственному выбору поселяется в любимом Крыму, в Симферополе, там, где жил и работал Алексей Васильевич Мокроусов. У одного в роду византийские императоры. У другого — крестьяне из села Поныри Курской губернии. Мокроусов и Палеолог — почти одногодки.

Александр Константинович начал работать у Мокроусова в областном туристско-экскурсионном управлении. Написал свои первые методики для экскурсоводов, в том числе «Пушкин в Крыму».

И опять, как когда-то в юности, по камушкам прошел пушкинским маршрутом из Гурзуфа на Бахчисарай. И так же, как Пушкин, взобрался у Мухалатки по Чертовой лестнице на яйлу. Только что не было на нем, как на Пушкине, из мягкой козловой кожи сапог, которые Пушкин купил себе в Гурзуфе, в лавке у грека-башмачника.

«По горной лестнице взобрались мы пешком… Георгиевский монастырь и его крутая лестница к морю оставила во мне сильное впечатление. Тут же видел я и баснословные развалины храма Дианы», — писал Пушкин Дельвигу.

У Александра Константиновича трое детей — Андрей, Ксения и Елена («Елун»). Андрей и Ксения живут в Париже, Елена — в США. Андрей — радиоинженер и судья по конькобежному спорту. Ксения пишет отцу: «Андрей в Давосе на международных конькобежных соревнованиях снимал на пленку чемпионов всех стран, в особенности советских, о которых столько читал и слышал. Получил от них автографы».

Ксения — преподаватель славистики, Елена — тоже.

Поступали в Крым письма, фотографии:

«Дорогой папочка, мы будем рады поговорить с тобой по телефону. Мы часто дома вечером после семи, по нашему времени». Это Ксения. «Все хотят учить русский язык». Это Елена, Елун. Ксения занимается переводами с русского на французский. Как и отец, пишет русское «в» наподобие латинской «l».

Александра Константиновича Палеолога в последнее время мучила раздвоенность в жизни: он здесь, дети, внуки — там. Но он все-таки продолжал жить в России, в любимом Крыму.

Дети, или, как он их ласково называл, «мои стрижи», продолжали присылать письма, звонили по телефону.

Андрей приехал в Ялту навестить отца. Александр Константинович показал сыну Крым, все самое памятное из своего прошлого и необходимого настоящего, чтобы все это стало памятным и для сына.

Он побывал с ним в Гурзуфе, в том самом Юрзуфе, где Пушкин был так счастлив.

— Мой друг, — скажет Пушкин брату Левушке, — счастливейшие минуты жизни моей провел я посереди семейства почтенного Раевского.

Отец и сын навестили кипарис, к которому Пушкин «привязался чувством, похожим на дружество». Пушкин каждое утро гладил кипарис: было тогда дерево совсем маленьким. Прошли они из Гурзуфа в Артек, где побывал Пушкин. Поэту тогда показалось, что это место навсегда останется пустынным. Но ему понравилось звонкое, зовущее слово — Артек. На попутной машине добрались в бывший Кучук-Ламбат. Александр Константинович рассказал сыну легенду о Лермонтове и о красавице француженке. Показал ему одно из замечательных мест Крыма — мыс Плака. Свозил сына и в Бахчисарай, и Андрей, как это делал и отец, положил в фонтан две розы — белую и красную: память о Пушкине. Пушкин впервые положил в фонтан две такие розы.

Отец и сын. Их всюду видели шагающими вместе, таких похожих, вспоминает Алла Федоровна Сащенко, только разделенных возрастом.

У Андрея был день рождения, и провел он его в России. Но Андрей должен уезжать. Отец проводил сына и вновь остался один.

Дует северо-восточный ветер. Как моряк, Палеолог знал на Черном море все ветры — зимние и летние, дневные и ночные. Время их жизни. Чувства, как ветры, бывают зимними и летними. Александр Константинович просыпался и слушал зимний ночной ветер в пустых виноградниках и слышное здесь, даже высоко в Аутке, ноябрьское море. В Аутке бывал Пушкин. Проездом, когда направлялся в Бахчисарай. Палеолог прекрасно это знал: его «каюта» была на пушкинском маршруте. И Пушкин тоже «любил, проснувшись ночью, слушать шум моря и заслушивался целые часы». И Палеолог заслушивался целые часы. Но приближалась настоящая старость — вот-вот восемьдесят! Старость он почувствовал после отъезда сына. И друзей уже не было. Умер Алексей Васильевич Мокроусов, умер Михаил Андреевич Македонский, бывший командир Южного соединения партизан Крыма, организатор и директор винсовхоза «Коктебель».

Александр Константинович решил съездить к детям, к Андрею и Ксении, навестить их. Оформил документы, а день отъезда оттягивал. Еще на месяц, еще на два… Еще на год.

Но отъездной день неминуемо наступил. Мичман прощался со своими молодыми сотрудниками в кафе «Ореанда». Впервые выпил вина. Говорят, на войне не дано слышать пулю, которая тебя убьет. Расставание дано слышать, которое тебя убивает.

Как друга ропот заунывный,

Как зов его в прощальный час,

Твой грустный шум, твой шум призывный

Услышал я в последний раз.

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Прощай же, море!..

А. С. Пушкин

«Чем дальше Ялта, тем дороже та хорошая крепкая дружба, что объединяла нас». Это он написал Алле Федоровне Сащенко после отъездного дня. Еще: «Дали затуманиваются не только обилием событий внешних и внутренних, но и неизбежным затуханием световых отблесков ушедших в сторону образов». Это он о себе — как ушедший в сторону образ. И подпись: «Незабывающий Палеолог». Друзей он не забывал — умел хранить дружбу от начала и до конца. Настойчивость грусти. Крепкое пожатие руки. Светлый смех. Не хотел, чтобы затуманивалась дружба.

Владлен Гончаров, возвращаясь с командой альпинистов с французских Альп, случайно встретился с ним в Париже на улице Рю дю Бак (Rue du Bac). Показывая Гончарову город, Палеолог сказал:

— Я прожил здесь более тридцати лет, люблю Париж. Но умереть хочу дома, в России.

Вернуться Александру Константиновичу не суждено было, не успел. Надолго и тяжело заболел: сказались годы концлагеря, войны, контузия. Да и возраст — уже к девяноста годам. А так хотелось домой, в Крым.

В Крыму, в Ялте, остались только письма с настойчивостью грусти об утраченном, о потерянном — о кафе «Ореанда», о Чуфут-Кале, об Ифигении, дочери царя Агамемнона, которую принесла в Тавриду на облаке богиня Артемида (в Крыму есть скала Ифигения), о Севастополе и его кораблях, о тропах к местам партизанских землянок. «Я мог бы рассказать Вам всю историю этих мест от пещерных городов до Отечественной войны».

Многому можно было и должно было у него научиться, но прежде всего безграничной, безвозмездной и даже, может быть, так — безрассуждающей любви к Отечеству. «Посылайте мне все всеми видами почты небесной и земной». «И хотя вокруг «Париж, Париж, Париж», а хочется небесной и земной почтой получать все, все из России».

Родина, Отечество. Глубоко личное чувство.

Мы с Викой видели Александра Константиновича Палеолога один раз, издали, но все равно не можем себе простить, что не подошли к нему, не познакомились с ним.

Мы собирали его жизнь по воспоминаниям, по догадкам и даже предположениям. Возможны неточности? Возможны. Свою биографию для «Интуриста» он написал всего лишь десятком простых обыденных фраз. Но хочется верить, что мы, встретившись с ним, вдруг преодолели бы это его палеологовское неуступчивое молчание. Кто в Крыму мог бы рассказать о нем последовательно и подробно? Мокроусов. Но Алексея Васильевича давно уже нет. Или Македонский. Но Михаила Андреевича тоже давно нет.

Александр Палеолог оставил на хранение на берегу Черного моря, в Ялте, у Аллы Федоровны Сащенко, самое дорогое, что имел, — письма своих детей, своих «стрижей». Незабывающий Палеолог и… Незабываемый Палеолог.

Особенно дорог Палеологу был Гурзуф. И особенно дом, построенный французским иммигрантом в 1811 году генерал-губернатором Новороссийского края и Крыма герцогом Ришелье, арендованный потом генералом Раевским по совету генерала Бороздина. В этом доме Раевских, как известно, поселился Пушкин. Вот как описывает виллу писатель Всеволод Никанорович Иванов в историческом повествовании «Александр Пушкин и его время»: «Темные кипарисы обступили ее, ветры обдували ее, мерно качалось индигово-синее море, бился о скалы вечный белый прибой… Солнце зажигало повсюду искры зноя, осыпало ими силу камня и зелень, блестками играло на широком море с косыми парусами турецких фелюг… И вот что и станет главным здесь для поэта — простор, свежий простор…».

В 1921 году в национализированном имении был открыт санаторий. В 1937 году дом, где жил поэт, и окружающий дом парк были превращены в Пушкинский музей-заповедник. А через год открылся мемориальный музей Александра Сергеевича Пушкина. В годы фашистской оккупации Крыму был нанесен значительный ущерб, но дом в основном все же сохранил свой облик. Но, как недавно написала газета «Советский Крым» (вырезку из газеты прислала Инна Юрьевна Надеждина), — дом все теснее начали обступать современные санаторские корпуса. Простор исчез. Да и сам дом оказался чуть ли не под угрозой сноса: на этом месте намечали строительство нового санаторного корпуса. Но потом все обошлось. Дом в Гурзуфе реставрируется. Пушкинский кипарис, который он гладил по утрам, сохранился. И пушкинские каштаны.

Богиня Артемида, подайте мичману Палеологу парус-облако и с первым же летним теплым ветром перенесите его в Крым, в Тавриду, в Гурзуф… Потому что, как писал тот же Всеволод Никанорович Иванов: «Древняя земля эта была еще никем не обжита, пусть император Юстиниан, строитель Софии Константинопольской, построил здесь когда-то византийскую крепость Гурзувитос». Вот тогда начался Гурзувитос — Гурзуф. А потом в него приплыл на военном бриге «Мингрелия» Пушкин.

Уважаемый Александр Константинович, в ваших воспоминаниях, написанных уже теперь в Париже (о воспоминаниях нам сказала Алла Сащенко), может быть, вы отвечаете на вопрос, волнующий нас: когда вы были в Испании, не встречали ли вы Константина Юрасовского, тоже эмигранта и тоже сражавшегося в Интербригаде «от Парижа»? Бывшего поручика, у которого, возможно, сохранилась уникальная шашка с литерой «L» — Лермонтов? Историю владельцев этой лермонтовской шашки, начиная от Михаила Глебова, секунданта Лермонтова на дуэли, подробно описал в своей книге Сергей Васильевич Чекалин. Последний владелец шашки поручик Константин Юрасовский бежал из России, из Ялты, в Константинополь с остатками белой армии, и, может быть, полагает Чекалин, шашка осталась в Ялте: Но, как продолжает Чекалин, Константин очень ею дорожил. Путь эмигранта Юрасовского — Болгария, Югославия, Египет, Франция. Потом, очевидно, захотел завоевать право вернуться в Россию. Тоже настойчивость грусти: отправляется сражаться в республиканскую Испанию. Погиб под Барселоной. Где же шашка теперь? В Париже, у детей Константина? Осталась под Барселоной? Может быть, вы, мичман, случайно видели Константина Юрасовского в Испании? Или до этого во Франции? А может быть, сабля осталась в Ялте? Лермонтов был в Ялте по легенде, а вот его сабля на самом деле была в Ялте, если сведения Сергея Васильевича Чекалина достаточно реальны, но и ему, как и нам, не возбраняется мечтать. Была шашка или есть до сих пор? Например, я знал, что в Ялте у одной старушки «белошвейки» хранилась картина Репина — стреляются на дуэли офицеры. Мы с Викой картину не видели, но ее видели наши друзья ялтинцы Дина и Валерий Ясинские. В доме, тоже в Верхней Аутке, где снимали комнату и вы, мичман. Совсем рядом с вами, у бывшей греческой церкви. Картину завезли во время отступления белых. Кому принадлежала до этого — неизвестно. Когда Ясинские отправились к старушке «белошвейке», чтобы еще раз поглядеть на картину, ее уже купили. След потерян. Осталась, правда, любительская фотография, которую сделали в свое время Ясинские. Так же вот где-то у кого-то находится и сабля Лермонтова, след которой потерян? Когда-то у Глебова, например, хранился еще и портрет Лермонтова с надписью: «Другу Глебову Лермонтов. 1841 год. Мишково». Мишково — имение Глебова. В 1841 году по дороге на Кавказ Лермонтов там был. Потом портрет перешел к семье Юрасовских, вместе с шашкой. Потом исчез. А тут вот, возможно, картина Репина. Была в Ялте. Тоже исчезла. И шашка исчезла.

Мичман Палеолог! О многом, очень многом надо было бы теперь узнать из ваших воспоминаний: о Гурзувитосе — Гурзуфе и доме Пушкина. О поручике Юрасовском и шашке Лермонтова. О картине, которая находилась в Аутке, пусть даже и не Ренина. О Георгиевском монастыре и о храме Дианы на мысе Фиоленте, где ночевал Пушкин, перед тем как двинулся на Бахчисарай. О ваших детях-славистах, которые, может быть, собирают сведения о зарубежных пушкинских материалах и знают, какие картины и миниатюры скрывают в своем парижском доме Дантесы.

Александр Константинович, проходят годы, а вас в Ялте помнят. Не забывают и в «Интуристе», и на киностудии, и в порту, и в таксопарке. И что интересно — обнаруживаются все новые и новые люди, которые рассказывают о вас. Пусть встречи с вами были и мимолетными, но они запомнились людям. Вы запомнились. Вы были частью Ялты, Крыма, России.

Богиня Артемида, подайте мичману Палеологу парус-облако и с первым же летним теплым ветром перенесите его в Крым, в Тавриду. Сам он этого сделать не успел. Умереть он хотел дома, в России.

* * *

Июнь, 1988 год. Я разговариваю с актрисой Аллой Сергеевной Демидовой, которая только что вернулась из Канады, где была в составе делегации театральных деятелей.

— Миша, это произошло в Квебеке. Я встретилась… — Алла секунду помедлила, с дочерью Палеолога.

— Еленой? — сразу вырвалось у меня.

— Да. Так что круг замкнулся…

Выяснилось, что Елена Палеолог преподает сейчас русский язык в Канаде, в университете Лаваля. Алла рассказала ей о нашей с Викой книге, о «Настойчивости грусти». Елена Александровна показала альбомы, посвященные отцу и всем Палеологам, старшим и младшим, которые сейчас живут во Франции. Вспомнила о встречах отца с Буниным, Цветаевой, Эфроном, Зайцевыми. Она сама возила на своей машине Аллу и других членов советской делегации — показывала Канаду. Она любит Россию и дорожит всем русским. Елена… Елун…

Слушая Аллу, я думал: действительно круг замкнулся. У Аллы есть адрес и телефон Елены Александровны Палеолог.