ГОЛОВОКРУЖИТЕЛЬНО ПАХНЕТ СИРЕНЬЮ

Леонид Борисович Тарасов наш постоянный советчик из Ленинграда рекомендовал в письмах: «Если вы хотите проникнуть в пушкинский Петербург, для этого необходимо «войти» в Ленинград не только в определенном месте, но и в соответствующее время года, суток и при соответствующей погоде. Нужно появиться после дневного многолюдия и шума и до того, как вспыхнут яркие фонари.

Эта временная лазейка в прошлое очень узка, но только она позволяет побывать в пушкинском Петербурге».

…Пушкинский Петербург. Лермонтовский Петербург. Маршруты с краткой информацией, которую составляет Вика. Еще в Москве. Я, как всегда, заношу маршруты в нашу записную книжку с дневничком:

Большая Миллионная (Халтурина, 30) — дом Евдокии Ивановны Голицыной. «Princesse Nocturne» («Ночная княгиня»), которую Карамзин назвал Пифией и сообщил Вяземскому, что Пушкин в нее «смертельно влюблен и проводит у нее все вечера». Гадалка предсказала княгине, что она умрет в своей постели ночью. Чтобы обмануть судьбу — княгиня днем спала, а ночью собирала гостей. Приемы ее начинались поздним вечером и оканчивались только утром. Ночная княгиня, Евдокия Ивановна Голицына, прожила между тем семьдесят лет. В доме Ночной княгини сейчас общежитие. Здание внутри чуть ли не полностью перестроено.

Малая Морская (Гоголя, 10) — дом Натальи Петровны Голицыной. В доме сейчас лечебное учреждение. «Princesse Moustache» («Княгиня Усатая»), один из прообразов Пиковой дамы. Ее внучкой, тоже Натальей Голицыной, урожденной Апраксиной, Пушкин был увлечен в молодости. Вписал ей в альбом 22 сентября 1826 года:

Она одна бы разумела

Стихи неясные мои,

Одна бы в сердце пламенела

Лампадой чистою любви.

Но потом отношения переменились, и Пушкин стал называть Наталью Голицыну Tolpege (Толпега — бестолковая женщина). Дом Апраксиных, где она выросла и где был широко известный домашний театр, который посещал и Пушкин, стоит в Москве, недалеко от нас — угол Арбатской площади и улицы Фрунзе (Фрунзе, 19). Перестроен.

Дальше в записную книжку были занесены маршруты:

Улица Сергиевская, дом Хвостовой (Чайковского, 20), — в 1839 году снимала квартиру Елизавета Алексеевна Арсеньева и часто гостил Михаил Юрьевич: приезжал к бабушке из Царского Села — и лошадьми, а не на поезде. А лошади у него были первоклассные: однажды за санями Лермонтова (он ехал с друзьями) погнался на своих санях великий князь — не догнал.

Английская набережная (набережная Красного флота, 4) — дом графа Лаваля. При входе два черно-красных льва. Каменные ступеньки рассыпаются. В щелях — мох. Из такого же, как львы, гранита — балконы. Дом сохранился, ремонтируется. Совсем рядом с Сенатской площадью, на которой в декабре 1825 года построились восставшие полки, а из дома Лавалей должен был прийти Сергей Трубецкой — глава восстания. Отсюда уехала в Сибирь вслед за мужем Екатерина Трубецкая. Бывали здесь и Карамзин, и Одоевский, и Вяземский, и Мария Волконская, и А. И. Тургенев, и Лермонтов. На балу в этом доме произошла ссора Лермонтова с Барантом. Встреча Натальи Николаевны, уже Ланской, и Елизаветы Ксаверьевны Воронцовой. «До того как начался вечер, был обед, — пишет Наталья Николаевна мужу. — В течение всего вечера я сидела рядом с незнакомой дамой…» Это и была графиня Воронцова, которую Наталья Николаевна вначале не узнала. Они долго беседовали, и как пишет потом Наталья Николаевна в письме: «Несколько раз она брала меня за руку в знак своего расположения и смотрела на меня с таким интересом, что тронула мне сердце своей доброжелательностью». Встреча эта была спустя двенадцать лет после гибели Пушкина. В бывшем доме Лавалей сейчас исторический архив. Мы в дом заходили — мраморная парадная лестница, две белые колонны, переходы, окна на Неву. Мы прошли по комнатам. Нашли столовую с живописным фризом, в которой, по нашим понятиям, мог происходить обед. Зал для празднеств, где рядом сидели и разговаривали Наталья Николаевна и Елизавета Ксаверьевна. Густо расписанный потолок, плафоны, камин. Молчит зал в особняке Лавалей, молчат мраморы. Висят, как в память о былом, портреты Сергея Трубецкого и его жены Екатерины Трубецкой, в девичестве — Лаваль.

Дворцовая набережная, 30, — у графини Воронцовой Дашковой 9 февраля 1841 года был великосветский бал. Среди приглашенных — опальный Лермонтов, днями приехавший с военных действий на Кавказе в Петербург. Присутствовали и особы царской фамилии, которые по словам самого поэта сочли его появление на балу «неприличным и дерзким».

Улица Галерная (Красная, 53) — квартира Пушкина, куда он с молодой женой переехал из Царского Села, с дачи Китаевой. Первая семейная квартира Пушкина в Петербурге. Дом на улице Красной сохраняет свой как бы первоначальный облик. Из белого мрамора памятная доска: «В этом доме жил Александр Сергеевич Пушкин в 1831—1832 г.».

Мы постояли, поглядели на дом — время его изогнуло. Парень в спортивной куртке сидел на модном спортивном мотоцикле, прямо напротив входных дверей. Одну ногу выставил на тротуар и беспрерывно подкручивал ручку газа. Шум мотоциклетного мотора наполнял улицу.

Мы ждали, когда парень уедет, чтобы дом сфотографировать. Парень не уезжал и все подкручивал и подкручивал газ. Наконец причина сего явления обнаружилась — сигнал: из дома Пушкина, и, может быть, даже непосредственно из квартиры поэта, выбежала девушка в вязаной полосатой фуфаечке и в черных хлопчатобумажных штанах, не доходящих до щиколотки. Впрыгнула на заднее седло мотоцикла. Потом оба — парень и она — надели защитные шлемы. Девушка обняла парня, прижалась к нему, и они, охваченные еще более возросшим грохотом мотора, помчались по пустынной улице.

— Интересно, как бы оценил такую вот стремительную, современную любовь Александр Сергеевич? — сказал я. — Грохочущую на весь город?

— Не сомневаюсь — с восторгом. Может быть, он все это сейчас и видит вместе с нами. «И в занавеске, как сверчок, пылает Пушкина зрачок…»

— Тебе не кажется, что это уже чересчур? — И я взглянул на Вику, изобразив на лице сомнение.

— Чересчур что?

— Мистика, — пожал плечами я.

— Не остывайте, не отступайте… — начала говорить Вика.

Парень резко развернул мотоцикл и мчался теперь обратно. Когда парень и девушка поравнялись с нами, Вика надавила на кнопку затвора фотоаппарата:

— Я — за молодость. За постоянство новизны.

Дальше у нас была записана Конюшенная церковь, троллейбус пятый номер до Невского проспекта и — пешком.

Конюшенная площадь. Дома Конюшенного ведомства и церковь Спаса.

Вика осталась на площади, занялась съемкой. Я направился к церкви.

В Конюшенной церкви сейчас Ленгидропроект. Мне разрешили войти. Бледно-розовые мраморные колонны, купол в коричневых тонах поделен на мелкие квадраты, в них — херувимы. Длинные, по всей окружности, хоры. В здании около сотни рабочих столов.

Сотрудники узнали, что побудило меня сюда прийти, — смолкли пишущие машинки, счетно-решающие механизмы, перестали двигаться линейки на чертежных досках, — и в бывшей церкви наступила тишина и неподвижность.

Купол был перекрыт сетью: сам купол, живопись на нем — разрушались, и сеть была натянута в целях безопасности.

Люди смотрели на меня виновато. И так, под эту виноватую и как бы извиняющуюся тишину, я и ушел из церкви Спаса Конюшенного ведомства. Может быть, отдать церковь верующим?

Родился Пушкин в день Вознесения, о котором в библейских сказаниях написано: «Больше они не увидят лица его, не услышат его голоса, но в сердцах их горели слова его: «Я с вами во все дни…»

Пушкин считал, что самое важное в его жизни постоянно совпадало с днем Вознесения. Любил повторять:

— Все это произошло недаром и не может быть делом одного случая.

В нескольких десятках метров от входа в Конюшенную церковь висит ящик, простой, синий, как и любой почтовый, но только этот площе. На нем написано: «Ящик для найденных документов». Сбоку черной краской помечена цифра 46.

— Порядковый номер, — говорит Вика. И, очевидно, Вика права.

Подобный ящик мы увидели впервые. Он совсем недалеко от квартиры Пушкина на Мойке. Вдруг случится такое — в одно сказочное утро кто-то совсем никому неведомый опустит в ящик тетрадь, ту самую недостающую тетрадь дневника Пушкина, которую ищут, правда, отдельные энтузиасты, вот уже более ста лет; ищут и надеются, что она существовала, но была потеряна. Ищут во многих странах мира, последний раз — в Англии. Дневник А. С. Пушкина. И в одно сказочное утро служащие бюро «найденных документов» придут к ящику, помеченному цифрой 46, чтобы проверить его содержимое, а в ящике, к радости и торжеству энтузиастов, и окажется недостающая часть дневника поэта — тетрадь № 1. Есть тетрадь № 2. Она хранилась у сына поэта Александра Александровича Пушкина, затем перешла к дочери поэта Марии Александровне Гартунг. Мария Александровна завещала ее внуку поэта Григорию Александровичу, а он передал ее в Румянцевский музей уже при советской власти.

А может, кто-нибудь опустит пачку писем Натальи Николаевны к мужу? Некоторыми исследователями утверждалось, что письма хранились в Румянцевском музее (теперь Библиотека имени В. И. Ленина). Их было около сорока. Но в 1920 году пропали… исчезли. Другая группа пушкинистов склонна утверждать, что письма не поступали в Румянцевский музей. И исчезли давно и навсегда. Но опять… энтузиасты, романтики, которые ищут письма и хотят, чтобы они непременно нашлись.

Была или даже есть тетрадь — дневник № 1 в пушкинском Петербурге? Были или даже есть в пушкинском Петербурге письма Натальи Николаевны к мужу?

Вдруг кто-то в соответствующее время года, суток и при соответствующей погоде войдет в пушкинский Петербург, в эту временную лазейку, и вернет городу дневник № 1, найденный им в одной из частей света. Или письма Натальи Николаевны. А может быть, они были запрятаны в тайнике какого-нибудь из княжеских или великокняжеских дворцов города? Были ведь «пушкинские» находки в юсуповском дворце. А теперь еще где-нибудь, в толщине стен…

Я говорю об этом Вике. Она не возражает, соглашается с моей фантазией, хотя Вика все-таки прежде всего человек фактов, а не версий и догадок, прямо скажем — фантастических.

Головокружительно пахнет сиренью — в Ленинграде начало лета. Не уходить, не уезжать, стоять на этом месте, возле этого ящика. Придумывать, выдумывать, чтобы жить не только среди габаритных огней современности. Всегда нужны были чудодействия — и прежде, и теперь. Чудодействия — с этого мы начали мечтательную книгу. Точнее — я начал и потянул в чудодействия Вику, несмотря на нашу проходящую сейчас совсем уже зрелую взрослость. Главное, надо помнить: отрочество, юность — непроходящи! Тогда все остальное легко будет сделать. Легко будет чудодействовать, а значит, и в чем-то жить.

Я говорю по телефону из номера гостиницы и заканчиваю разговор фразой:

— Передайте привет Вареньке Лопухиной.

Привет передаю и в письмах.

— Варенька ждет вас с Викой, — отвечает мне Валентина Михайловна.

У Валентины Михайловны Голод — председателя комиссии собирателей художественных коллекций ЛГО ВООПИК (Ленинградское городское отделение Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры) — есть миниатюра, выполненная художником Э. Мартеном, «Неизвестная». Искусствовед И. Чижова убедительно доказала, что имя «Неизвестной» — Варенька Лопухина. Варвара Александровна Лопухина, в замужестве Бахметева, одна «из самых глубоких сердечных привязанностей Лермонтова». Миниатюра вставлена из витой бронзовой нити рамку. Филигрань. Рисунок филиграни — листья папоротника — напоминали решетку Певческого моста. Очень любимого мною.

Я часто стою на Певческом мосту, опершись о его решетку с листьями папоротника, собранными веерами по шесть штук. Если стою летом, то слушаю раскручивание спиннинговых катушек, потому что обязательно на мосту присутствует два-три рыболова, и смотрю или в сторону набережной реки Мойки, 12, или в сторону Дворцовой площади. Видны с Певческого моста Зимний мост № 2 через Зимнюю канавку, капелла имени Глинки, дом, в котором жил Ванечка Пущин, и гостиница, в которой с дядей жил Пушкин, «Демутов трактир»: Пушкин тогда приехал поступать в Лицей. И в этой же гостинице останавливался он с молодой женой, когда впервые привез ее в Петербург. Видна часть Невского проспекта — дом графа Г. А. Строганова, «который старался весь век разориться, но не смог» и чья побочная дочь Идалия Полетика была, как считали современники Пушкина, в числе «сочинителей анонимных писем», которые послужили одной из причин гибели поэта. Видны также Зимний дворец, Александровская колонна, купол Исаакия и здание бывшего Главного штаба — его острый, хищный угол прежде всего. Ведь в здании Главного штаба Лермонтов был взят под арест.

П у ш к и н с к о-л е р м о н т о в с к а я  точка обзора. Она вмещает в себя обоих поэтов в решающий для них час, и в то же время вмещает и такое широкое понятие, как пушкинско-лермонтовский Петербург. Я хочу эту точку предложить и всем вам. Будете в Ленинграде — придите, встаньте на Певческом мосту, лучше всего к вечеру, когда стихнет уличное движение и еще не зажгутся современные уличные фонари, как того просит постоянный советчик из Ленинграда Леонид Борисович Тарасов, оглядитесь и проверьте свои чувства. Уверен, они совпадут с нашими.

Варенька Лопухина на миниатюре в белом платье, темные волосы расчесаны на пробор — точно так же, как и на рисунке Лермонтова. Серьги — большие подвески, наполнены сверканием. В глазах — грусть, покорность судьбе. В один ряд с Варварой Александровной Лопухиной-Бахметевой висят миниатюры дочерей генерала Раевского — Екатерины, Софьи и Елены. Это их братья шли в одном строю с отцом в атаку на Бородинском поле. Дочери из семьи, с которой опальный Пушкин совершил путь из Екатеринослава на Кавказ и в Крым, в Гурзуф. У Елены в волосах на миниатюре — роза, как «символ недолговечности молодости и красоты». А в Крыму, в Карасане, до сих пор, возможно, растут сосны, посаженные младшим из братьев Раевских — Николаем, с которым Пушкин читал Байрона, учил английский язык, и это ему, Николаю Раевскому, рассказал о замысле «Бориса Годунова».

В журнале «Нева», № 3 за 1983 год, опубликована статья И. Чижовой «К протекшим временам лечу воспоминаньем (Портреты из частной коллекции)». Статья начинается словами: расскажем о коллекции старинных портретов Валентины Михайловны Голод, собранной с большим знанием дела, тонким вкусом и любовью. Значительная часть ее — миниатюры, выполненные на кости в конце XVIII — начале XIX века.

Обращают внимание прежде всего образы женщин из ближайшего окружения А. С. Пушкина работы лучших художников-миниатюристов первой половины XIX в.

Пушкинские героини. Да, это они.

— …что может быть важней на свете женщины прекрасной? — сказал Пушкин. — Поговорим опять об ней.

Миниатюры Екатерины и Елены исполнены художником А. Лагрене (он бывал в доме Раевских), Софьи Раевской, как и Лопухиной, — художником Э. Мартеном. Висит миниатюра Е. П. Луниной-Риччи. Работа Жана Батиста Сенги. Миниатюр Сенги нет даже в Эрмитаже и в Русском музее, — пишет Чижова.

Дочь генерал-лейтенанта П. М. Лунина — двоюродная сестра декабриста М. С. Лунина. Она хорошо пела. Это о ней Пушкин сказал:

— Еду сегодня в концерт великолепной, необыкновенной певицы Екатерины Петровны Луниной.

Лунина с мужем графом Риччи часто пели в салоне Зинаиды Волконской, у которой собирались лучшие московские литераторы, музыканты, артисты. В память о Пушкине и о его друзьях, которые тоже были частыми гостями Зинаиды Волконской, она потом в парке своего дома, уже в Италии, в Риме, поставит колонну и высечет на ней их имена.

Висит в квартире у Валентины Михайловны Голод и большой парадный портрет великой княгини Елены Павловны — урожденной принцессы Вюртембергской, жены великого князя Михаила Павловича.

Пушкин относился к великой княгине с неизменной симпатией. Вписал ей в альбом стихотворение «Полководец», которое она сохраняла как реликвию. В тяжелые последние дни Пушкина Елена Павловна посылала «поистине скорбные записки» Василию Андреевичу Жуковскому: «…известите меня, прошу Вас, о нем и скажите мне, есть ли надежда спасти его. Я подавлена этим ужасным событием… Елена»; «…мы потеряли прекраснейшую славу нашего отечества!.. Как она тягостна, эта скорбь, которая нам осталась!.. Е.»

Сестры Раевские, Лунина-Риччи, Варенька Лопухина, великая княгиня Елена Павловна живут сейчас все в одном доме, в Ленинграде, недалеко от Московского вокзала, у Валентины Михайловны Голод.

Пушкин сестрам Раевским посвящал стихи. Влюблялся в них. В особенности — в Марию, будущую княгиню Волконскую, когда был в Гурзуфе. А некоторые утверждают, что в Екатерину. Гурзуф… Искристый зной. Удары моря о скалы. Прогулки по тенистым паркам. Вечера у медных ламп, игра в лото и неумолкаемый девичий смех в большом, насыщенном галереями, доме. Смех и молодость сестер Раевских, когда молодость и красота бесконечны.

Лермонтов посвящает стихи Вареньке Лопухиной. Нарисовал для нее автопортрет, и, пожалуй, это лучший из портретов, который мы имеем. Сделан акварелью. Печален и глубок взгляд лермонтовских глаз; печален и одинок Лермонтов на собственной акварели. Одинокий странник с пустынной душой, сказал он о себе. Глаза убитого певца и до сих пор живут, не умирая, в туманах гор. Так о нем сказал Велимир Хлебников.

Статья И. Чижовой «К протекшим временам лечу воспоминаньем» заканчивается словами, что коллекция Валентины Михайловны Голод уникальна по художественной и исторической ценности и одна из лучших в городе на Неве.

Сейчас Валентина Михайловна провела большую выставку живописи из частных коллекций. В нарядном Центральном выставочном зале Ленинграда, бывшем Конногвардейском манеже. Каждый мог увидеть и Вареньку Лопухину, и Елену Павловну, и Лунину-Риччи, и сестер Раевских.

Перед отъездом в Ленинград я, как всегда, зашел на Молчановку в дом Лермонтова, навестить поэта и его автопортрет, потому что знал, что в Ленинграде буду навещать Вареньку.

Лермонтов нарисовал себя в бурке, в форме Нижегородского драгунского полка во время первой ссылки на Кавказ в 1837 году; правая рука сжимает рукоятку черкесской шашки. Вручил портрет Вареньке в 1838 году. Был уже июнь. В Петербурге цвела сирень, в Москве цвели тополя.

Варенька уезжала с мужем в Германию. И навсегда кончилась Молчановка. Навсегда замолчала.

Кусты сирени осенью — это пожар: багряно-красные листья, выделяются среди прочих осенних листьев. Они — пылающий на ветру, прощальный костер, а костер всегда сжигает сам себя.

Лермонтов послал письмо Марии Александровне, сестре Вареньки, своему постоянному другу. В письме было стихотворение «Молитва странника», в котором Лермонтов, со всей лермонтовской силой, просил теплую заступницу мира холодного за деву невинную, просил дать ей… молодость светлую, старость покойную…

Срок ли приблизится часу прощальному

В утро ли шумное, в ночь ли безгласную,

Ты восприять пошли к ложу печальному

Лучшего ангела душу прекрасную.

Умерла Варенька в 1851 году тридцати шести лет. После гибели Лермонтова долго и тяжело болела. Сестра Мария писала родным: «Последние известия о моей сестре Бахметьевой поистине печальны. Она вновь больна, ее нервы так расстроены, что она вынуждена была провести около двух недель в постели, настолько была слаба. Муж предлагал ей ехать в Москву — она отказалась, за границу — отказалась и заявила, что решительно не желает больше лечиться».

Памятью о Михаиле Лермонтове Вареньке была поэма «Демон», которую он ей подарил. Писать поэму начал в юности, в Москве, на Молчановке, и писал всю свою короткую жизнь.

После смерти Вареньки осталась дочь Оля. Ольга… Пятнадцати лет. Лермонтов однажды видел Олю еще ребенком, в семье своих знакомых Базилевских. Потом Оля выйдет замуж за сына Базилевских и будет жить в Москве.

В Москве головокружительно пахнет тополями — в Москве тоже начало лета. Мы с Викой только что приехали из Москвы в Ленинград и поселились в гостинице «Москва».

Собираемся к Валентине Михайловне Голод. Когда придем — я зажгу у нее в квартире совсем неяркую старинную, павловских времен, люстру, украшенную перьями из бисера, встану перед Варенькой, сестрами Раевскими, Еленой Павловной, и, пока Валентина Михайловна и Вика при ярком и современном свете на кухне будут готовить ужин, я, под люстрой из прошлых времен, окажусь в пушкинском Петербурге.

— Мы вас ждем! — позовет из кухни Валентина Михайловна.

Я вежливо откликнусь, но буду медлить, тянуть время: я ведь в квартире, где коллекция художественных и исторических ценностей одна из лучших в городе на Неве! И завещана она городу на Неве.

Но меня вновь позовут, и я вынужден буду погасить люстру.

Валентина Михайловна подарит нам потом прекрасный негатив миниатюры Вареньки.

«В известных «Записках» Екатерины Сушковой читаем: «В мае месяце 1833 года мы поехали в Москву, одна из моих кузин выходила замуж». Речь идет о браке будущей знаменитой поэтессы Е. П. Ростопчиной. Далее Сушкова описывает подробности предсвадебной суеты и открыто завидует цветущему, веселому и счастливому виду кузины. Именно такой изобразил ее Э. Мартен в миниатюре, неоднократно публиковавшейся в различных изданиях. Итак, в 1833 году Мартен был в Москве и писал, видимо, не только Ростопчину, но и тех, с кем она общалась. Среди них было и семейство Лопухиных — друзей и ближайших соседей… Портрет Лопухиной также относится к 1833 году».

«Портрет Вареньки Лопухиной», И. Чижова.