ВСТРЕЧА С ЕЛЕНОЙ ДМИТРИЕВНОЙ ГУТОР-КОЛОГРИВОВОЙ

Я оттянул от стены акварельный портрет — он висел на длинной леске — и начал разглядывать. Я знал об этом портрете. Женщина с правильными чертами спокойно-русского лица, одета в вишневого цвета платье, на рукавах шитье — равномерно изломанные золотые полосочки. Накинута белая шаль, спускается далеко вниз.

Портрет был совсем небольшой, выполнен на кости, вставлен в квадратную, крытую черным лаком деревянную рамку. На рамке сохранились украшения — два верхних накладных бронзовых уголка. От потерянных нижних уголков остались мелкие отверстия от гвоздиков.

На портрете хозяйка дома № 53 на Арбате, в котором Пушкин снимал свою первую семейную квартиру, в Пречистенской части, второго квартала, в приходе Троицы.

Я отпускаю портрет, и он занимает свое место на стене.

— Это и есть Екатерина Николаевна Лопухина-Хитрово. Моя прабабка. — Рядом со мной стоит Елена Дмитриевна, небольшая, худенькая, в прямом, лишенном какой бы то ни было отделки платье. Воротничок сделался велик, и он заколот булавочкой. Елена Дмитриевна очень плохо видит. Как говорят врачи-окулисты, «счет пальцев у лица». Ее оперировали, но, к сожалению, зрение не восстановилось в необходимой степени: возможно, нужна еще одна операция, еще одна попытка. Вот почему портрет прабабушки висит на длинной леске, чтобы его можно было почти вплотную подносить к глазам.

Елена Дмитриевна Гутор, урожденная Кологривова. Ей уже много за восемьдесят. Скоро — круглая дата. Живет в Москве, недалеко от парка Сокольники. Мы у нее в гостях. Прежде чем встретиться, переговаривались по телефону — беседовали о портрете прабабушки, о доме на Арбате. У Елены Дмитриевны голос, в котором совершенно не присутствует возраст или болезнь.

Мы попросили Елену Дмитриевну рассказать о себе, о своей жизни. Почему? Потому что считали и считаем, что через ее семью прошла история самой передовой части России, а значит, и всех нас с вами.

— Мой муж, Анатолий Евгеньевич Гутор, был из семьи кадровых военных и сам был кадровым военным. Имел много старых русских боевых орденов, — так начала рассказ о себе, о своей жизни Елена Дмитриевна, начала со своего мужа. — Он сразу перешел на сторону революции. Носил два ромба, потом — три. Был награжден орденами Ленина, Красного Знамени, Красной Звезды. Его братья — один из них командовал Юго-Западным фронтом после генерала Брусилова — тоже в числе первых перешли на сторону революции, тоже носили ромбы, руководили военными действиями Красной Армии, помогали возрождать военные академии. Большую роль в судьбе братьев Гутор, в том числе и моего мужа, сыграл Владимир Дмитриевич Бонч-Бруевич. Он первым рекомендовал непосредственно Ленину, как крупных военных специалистов. Владимир Ильич сказал: позовите их в Красную Армию. Я тоже была знакома с Бонч-Бруевичем.

Мы внимательно слушали Елену Дмитриевну.

— Документы братьев Гутор, их послужные списки о боях и ранениях, старые русские ордена с мечами и бантами, в том числе и Белого Орла, — в Историческом музее. Эмиграция заочно приговорила братьев Гутор к смертной казни.

Елена Дмитриевна теперь присела на венский стул к овальному столику, ножки которого внизу были связаны веревочкой. Пригласила сесть и нас.

— Свадьба моя была в год начала империалистической войны. Такое вот везение… В пятнадцатом году родился сын. Кирилл. Умер недавно. Он был полковником. — Елена Дмитриевна придавила пальцами воротничок платья у самого горла. Отпустила, успокоилась. — Кирилл окончил военно-инженерное училище. Война застала его в Ленинграде. Ему было поручено в блокаду вывезти по льду Ладожского озера важные документы, что он и сделал. В последние годы работал начальником одного из номерных управлений. Как и его отец — имел боевые награды. Ну, а что касается меня, то сразу, с 1918 года, началась моя работа в РККА — в полевом штабе Реввоенсовета, была и секретарем начальника артиллерии РККА. — Елена Дмитриевна задумалась: пришли воспоминания. — Несмолкаемый ни днем ни ночью треск телеграфных аппаратов. Молодыми были, но все равно валились с ног от усталости. Связывали венские стулья и ложились на них, чтобы хотя бы немного передохнуть. По работе я общалась со многими государственными и партийными деятелями, которые бывали в штабе Реввоенсовета.

Зазвонил телефон. Я снял трубку и протянул Елене Дмитриевне. Звонила ее приятельница, историк Валерия Владимировна Алпатова, которая помогает Елене Дмитриевне, особенно при чтении писем и газет. Закончив разговор по телефону, Елена Дмитриевна продолжала:

— Многие из моих предков слыли непокорными. В стародавние времена их даже четвертовали. — Елена Дмитриевна засмеялась, чтобы эта фраза не прозвучала излишне торжественно, многозначительно. Никакого желания, даже тени желания привлечь к себе внимание.

— Теперь меня уже вовсе не удивляет, что вы работали в Реввоенсовете, — сказал я. — Выступали против царя как непокорная.

— Слишком громко в отношении меня. Знаете, пока у меня были глаза, очень любила живопись. После гимназии я окончила музыкальное училище и литературные курсы при университете. Хорошо пела, танцевала. Еще в гимназии учитель танцев, итальянец, уговаривал поступить в театр.

— Сбежать из гимназии? — улыбнулся я. — Сбежать, как в лучших традициях… с гусаром или вот с учителем танцев.

Елена Дмитриевна легко и прекрасно засмеялась.

Я давно понял, что она любит и ценит юмор и что подобная форма общения для нее радостна. Елена Дмитриевна удивительно молода. Что это? Дисциплина? Воспитание? Характер? Нам кажется — все вместе.

— Я пела красноармейцам в Хамовнических казармах. В Москве. Кажется, эти казармы до сих пор существуют. Выступала и в Саратове, помню. Пела под духовой оркестр старинные русские романсы и современные песни.

— Звучало красиво?

— Да. Очень. Пела много по радио, это уже позже. Меня записали на пластинки. Где-то лежат. Совсем недавно видела. Я еще делала искусственные цветы из лоскутков и перьев.

Елена Дмитриевна задумалась:

— Незабываемое время молодости, новизны… Я должна была ехать через всю страну, тоже с песнями, на агитпоезде, но заболел сын, и нельзя было его маленького оставить.

Живет Елена Дмитриевна скромно. Я бы добавил — чрезвычайно скромно. Овальный стол, за которым мы сидели и ножки которого связаны веревочкой, чтобы окончательно не развалился, простая никелированная кровать, туалетный столик с надколотым зеркалом, настольная лампа, телефон, будильник с покосившимся железным куполом-колокольчиком, отрывной календарь и вот неприхотливые венские стулья.

На столе лежит небольшая, на десяти страницах машинного текста, рукопись; приготовлена для нас — родословная роспись Кологривовых. Начинается роспись словами: «Культурная жизнь Москвы обогатится открытием нового музея Пушкина на Арбате. Владетелями дома были Никанор Никанорович Хитрово и его жена Екатерина Николаевна, урожденная Лопухина. Скончалась в 1858 году. Необходимо отметить, что в Москве в настоящее время живет правнучка владельцев арбатского дома Елена Дмитриевна Гутор, урожденная Кологривова».

Лежала на столе возле телефона и обычная школьная тетрадь. На обложке тетради плакатными буквами была надпись — «АДРЕСА»: записная книжка Елены Дмитриевны. Плакатные буквы Елена Дмитриевна разбирает с помощью лупы. И я ей уже писал такими плакатными буквами письма.

— Вижу все расплывчато. Закипающий чайник, как говорится, ловлю слухом. Больше всего боюсь пропустить, когда начинает закипать молоко. Не смотреть же мне на него в лупу! — Улыбнулась, и в улыбке ни малейшей жалобы на случившееся в последние годы, после смерти сына, самое главное для нее несчастье — одиночество.

Ничего не может быть безжалостнее этого людского несчастья, обладающего несмолкающими напоминаниями и воспоминаниями.

В углу комнаты на двух, сдвинутых вместе низеньких, обветшалых креслах — свертки. Сложены один на другой, горкой.

— Приготовила для музеев. Все, что у меня еще осталось исторического.

Исторические ценности были просто завернуты в газеты, и в этой простоте — величие простоты Елены Дмитриевны, ее жизненная позиция.

— Елена Дмитриевна, расскажите историю портрета прабабушки. Портрет передавался по наследству? К вам он как попал?

— У прабабушки были дочери. Одну из них звали Дарья. Она вышла замуж за Николая Степановича Кологривова. Это мои дед и бабушка. Другая дочь — Софья. Она была хорошей пианисткой. Вышла замуж за Дмитрия Долгорукова. Родилась дочь Катя, двоюродная сестра моего отца. Я ее звала тетей Катей. У тети Кати, у последней, и хранился портрет. Тетя Катя жила в Москве и была хранительницей всего московского нашей семьи, или, правильнее сказать, рода. Наших родословных реликвий. Портрет быстро стал реликвией, потому что был связан с Пушкиным. Тетя Катя умерла в 1920 году. Мы ее похоронили на кладбище Донского монастыря. Портрет перешел ко мне.

— В вашей семье было какое-нибудь предание? Какая-нибудь легенда?

— Недостаточно того, что в доме моей прабабки Лопухиной-Хитрово жил Пушкин? У меня сохранились многие вещи из времен прабабушки. Книжка-дневник, которую она вела с 1816 года. Книжка в музее на Кропоткинской, ждет часа, чтобы ее поместили в музей-квартиру на Арбате. Там же и дорожная «писчебумажная» шкатулка. Была у нас в семье такая шкатулка. В ней — флаконы для чернил и песка, перья, бумага. В детстве я писала из флакона-чернильницы, можно сказать, чернилами пушкинских лет и посыпала бумагу, сушила чернила, песком. Баловалась.

Елена Дмитриевна радуется прошлому, но не подчинена ему. Живет нынешней жизнью и тем максимумом, который предоставлен возрастом и зрением.

Тоже жизненная позиция.

— Немного песка осталось и для музея, — шепнула Елена Дмитриевна и откинулась на венском стуле от своего легкого, прекрасного смеха.

Я видел в музее шкатулку и памятную книжку. Дорожная шкатулка деревянная, с чернью. Открываешь крышку, и получается маленький письменный стол, да еще и с красным сукном. Если «приподнять» сукно за перегородкой стоят флаконы для чернил и песка, лежат перья и бумага. Все это теперь находится в квартире Пушкина на Арбате.

На овальном столе присутствует еще 6?9 фотография в превосходной сафьяновой рамке — Елена Дмитриевна гимназистка, в белой, с присборенным воротом, с вшитым широким кружевом на рукавах, легкой, весенней кофточке. Волосы на висках зачесаны назад, над лбом — приподняты. Никаких украшений — брошек, серег: гимназисткам запрещалось носить даже часы, но Елена Дмитриевна их носила — часы были на очень длинной цепочке, и Елена Дмитриевна прятала их в маленьком потайном карманчике.

— В гимназии я училась в Царском Селе, — Елена Дмитриевна догадалась, какую я держу в руках фотографию.

— Ахматова тоже училась в Царском Селе, — сказала Вика. — Может быть, в этой же гимназии?

— Мы с ней могли учиться в одно время, но женских гимназий было две. Моя гимназия была недалеко от Лицея. Ходили к источнику «Лебедь». Умывались лебединой водой, чтобы сделаться красивыми. Возможно, умывалась и Анна Ахматова. Лазили на таинственную «средневековую» башню Шапель, чтобы по-настоящему как следует напугаться. Помню и казармы, где в прошлом помещались царскосельские гусары: зорю бьют, звук привычный, звук живой…

На стене, тоже на леске, висела еще одна акварель — царскосельский гусар в красном ментике.

— Кадетские ворота, — продолжала вспоминать Елена Дмитриевна. — Подкапризная дорога, по которой гуляли в экипажах, ближе к вечеру. А вы знаете, что в Александровском саду были Пенсионные конюшни, где доживали старость лошади? Было и кладбище для них.

— Сохранились и конюшни, и кладбище, — сказала Вика. — С пышными в честь знаменитых рысаков надписями.

— Дубы помню. Огромные. Перед входом в Александровский дворец и на аллеях. Казаки показывали джигитовку, индийский факир водил слона.

— Джигитовки нет. И слона… — улыбнулась Вика. — А дубы есть, и Подкапризная дорога под Капризами есть… И башня Шапель.

Елена Дмитриевна почувствовала, что Вика улыбнулась, и улыбнулась Вике в ответ. Вообще Елена Дмитриевна сразу, чуть ли не от порога, начала называть Вику Викочкой, и нам это показалось таким естественным, таким закономерным.

— Самое главное, чего всегда хотелось, — потихоньку от всех взобраться на памятник в лицейском саду, где Пушкин сидит на скамье, — сказала Елена Дмитриевна заговорщицки, — и присесть рядом с Пушкиным. Я же его родственница.

— Легенда, что вы родственница, — говорю я теперь совершенно уверенно. — Семейная, да?

— В легенде опять нет нужды. Кологривовы в родстве с Пушкиным через Ржевских. Помните — удельные князья города Ржева, Смоленского княжества, потомки Рюрика. Называли их «смоленскими княжатами». Род славился древностью, жадностью и бедностью, — Елена Дмитриевна весело качнула головой. — Так вот, прабабушка Александра Сергеевича по материнской линии была из рода Ржевских: Сарра Юрьевна, дочь любимца Петра I Юрия Ржевского. Она вышла замуж за Алексея Федоровича Пушкина, прадеда поэта. Моя же прапрабабушка Прасковья Степановна, в замужестве Кологривова, тоже из рода Ржевских. И, конечно, имеется и дальний предок Радша, который по легенде выселился в Россию в княжение Александра Невского и считается родоначальником многих известных фамилий, в том числе Пушкиных и Кологривовых.

Елене Дмитриевне доставляет радость удивлять нас не удельными князьями в ее древнем роду, а неожиданностями, связанными вот с Пушкиным.

— Вы Рюрик! — восклицаю я весело.

— Ну, конечно!

Это ее «Ну, конечно!» напоминает современное восклицание ребят: «А то!» И она обводит руками свою комнату, где простая никелированная кровать, туалетный столик с расколотым зеркалом, настольная лампа, покосившийся будильник, отрывной календарь. Тот же овальный стол, перевязанный веревочкой, и те же неприхотливые венские стулья.

Мы знаем, она почти все отдала в музеи. В Бородинский музей — фарфоровую вазу с гербом. Портреты генерала Ермолова. Наполеона. В Государственный Исторический музей — картины и все старые русские ордена и с бантами и с мечами, которые принадлежали братьям Гутор.

В Киев, в Государственный музей им. Тараса Шевченко, уехали книги, иллюстрированные Шевченко.

Государственный литературный музей М. Ю. Лермонтова в Пятигорске прислал письмо: «Выражаем признательность и благодарность за коллекцию уникальных мемориальных предметов дворянского быта XIX века. Они займут достойное место в экспозициях нашего музея и будут служить увековечению великого русского поэта М. Ю. Лермонтова».

В музей Лермонтова в Тарханах Елена Дмитриевна отправила скатерть камчатую старинной выделки, платки льно-батистовые, вышитые Лопухиной-Хитрово, поднос серебряный с выпуклой отделкой, книгу И. М. Долгорукова «Записки». По поводу этой книги есть письмо из Тархан: «Спасибо Вам огромное от всех наших сотрудников за книгу «нашего князя» Долгорукова И. М. В свои 27 лет Долгоруков был в Пензе вице-губернатором, затем — губернатором».

Государственный музей А. С. Пушкина в Москве подтверждает получение издания «Песнь о вещем Олеге» Пушкина с иллюстрациями Васнецова и приносит глубокую благодарность за подаренную музею деревянную шкатулку для письменных принадлежностей первой трети XIX века, принадлежавшую Кологривовым и Ржевским, имевшим родственную связь с А. С. Пушкиным. Шкатулка, с которой Елена Дмитриевна играла, будучи еще маленькой девочкой. Здесь и памятная книжка-дневник Екатерины Николаевны Лопухиной-Хитрово, как уже рассказала нам Елена Дмитриевна.

— Вы знаете, я часто с мужем бывала у Васнецовых, в Москве. Жили они где-то в районе Садовой. Трудно сейчас мне представить, где именно. Давно это было, в первой трети XX века. — И вновь Елена Дмитриевна улыбается:

В усадьбу Кусково были отправлены «посуда и предметы быта высокой художественной ценности».

А сколько еще ценных вещей прошлого века — картин, серебряных табакерок с чернью и без черни, шкатулок с секретами и без секретов, посуды с позолотой, полочек-консолей красного дерева с бронзовыми дужками — отправлено в различные музеи страны.

С этими вещами Елена Дмитриевна разговаривала. Они были хранителями семейных преданий, поверий, историй. Но они очень нужны были музеям, людям, и Елена Дмитриевна отпускала их от себя, хотя каждый раз лишалась чего-то родного для нее, к чему привыкла с детства, с тех самых пор, когда писала чернилами из пушкинского времени флакона и присыпала песком, тоже пушкинского времени.

Все письма и благодарности, хранимые Еленой Дмитриевной, я бережно прочел, сидя на старом венском стуле, за старым овальным столом.

Передавался в семье из поколения в поколение стеклянный кубок Петр I.

— Ведь моя прабабка, хозяйка арбатского дома, из семьи Лопухиных и доводилась дальней родственницей Евдокии Лопухиной, первой жены Петра I.

Теперь кубок в музее в Пятигорске. Елена Дмитриевна надеется, что она не ошибается в отношении места нахождения кубка.

— Почему именно в Пятигорске? — удивилась Вика.

— Очень просили. Все-таки Лермонтов… Его домик.

Потом мы поглядели и родословную роспись Кологривовых, которую составил старейший друг семьи Владимир Алексеевич Казачков.

Шли родственные связи Елены Дмитриевны с Суворовым, Кутузовым, генералом Ермоловым, адмиралом Синявиным, Чаадаевым; декабристами Петром Свистуновым, Петром Мухановым, Федором Вадковским, Захаром Чернышевым.

Захару Чернышеву и Сергею Волконскому Евдокия Ростопчина подарила стихотворение «К страдальцам», в котором есть строки: «ваш тернистый путь, ваш крест — он стоит счастья… и мы признания вам платим долг святой». Впервые было опубликовано только в наше время, в 1926 году.

Доводится родственницей Елене Дмитриевне и жена декабриста Никиты Муравьева Александра Григорьевна, родная сестра Захара Чернышева. Это она, Александра Муравьева, совсем еще молодая женщина, оставит троих детей, чтобы поехать одной из первых в Сибирь, к мужу. И это она, Александра Муравьева, привезет декабристам послание Пушкина: «Во глубине сибирских руд…»

Иван Пущин об Александре Муравьевой скажет: «Душа крепкая, любящая… Она всегда умела успокоить и утешить — придавала бодрость другим».

Умерла Александра Григорьевна в возрасте 27 лет.

И даже каторжники, которые должны были вырыть могилу в замерзшей земле и которым пообещали заплатить, чтобы сделали все быстро и хорошо, возмутились:

— Какие деньги… не обижайте нас, разве деньги могут заменить ее доброту.

Эта удивительная женщина была родственницей Пушкина — его четвероюродная сестра.

Дальше в семейной хронике Кологривовых идут родственные связи Елены Дмитриевны с участниками Отечественной войны 1812 года, их портреты висят в Зимнем дворце, в Военной галерее. А медали «За взятие Парижа», 1814 года, «Всевидящее око» и «Юбилейная медаль 1912 года» хранятся теперь в Бородинском военно-историческом музее.

— Когда я хорошо видела, меня Владимир Алексеевич Казачков пригласил к ребятам в 113-ю московскую школу. Мальчики — в гусарской форме. Девочки — в длинных платьях, в чепцах и в шалях. Представление из жизни декабристов. Я, в числе других потомков декабристов, сидела в зале. Волновалась за этих мальчишек и девчонок спасу нет как. Они, по-моему, волновались за всех нас. И все мы вместе с ними оказались на Сенатской площади, в том далеком прошлом, в котором никто из нас не был. Видели мы на сцене и Рылеева, и Пестеля, и Никиту Муравьева, и Лунина, и Трубецкую. Ребята такие самоотверженные, искренние, переполненные желанием доставить нам удовольствие своим спектаклем. Просто замечательными были две девочки: одна такая худенькая, хрупкая, с такой доброй улыбкой, другая — с упрямыми, решительными плечиками и отчаянно гордо вскинутой головой. Совсем Александра Муравьева и Мария Волконская. Глядя на девочек, поверьте, расстроилась до слез. Ну такие замечательные девочки, — повторила Елена Дмитриевна. — Настоящая юношеская поэма. Я ребятам об этом сказала.

Каждый раз Елену Дмитриевну приглашают на собрание потомков декабристов, которое часто проводится на Гоголевском бульваре в доме № 10, где собирались в свое время московские декабристы и об этом есть на доме мемориальная доска.

— Вы представитель лучшей части России, — говорю я Елене Дмитриевне. — На вас сошлись такие громкие и памятные имена.

— Я в родстве и с Михаилом Юрьевичем Лермонтовым. Дальнем, но родстве, — вдруг говорит Елена Дмитриевна.

— Теперь уж точно легенда…

А Вика даже перестает вести записи в наш дневничок.

— Нет. Не легенда, — Елена Дмитриевна откидывается на венском стуле от своего легкого, прекрасного, искреннего смеха. И опять перед нами девушка-гимназистка в белой весенней кофточке с маленькими на цепочке часами, тайно укрытыми в тайном карманчике. — Я родственница Лермонтова через много раз прабабушек и прадедушек.

— С ума сойти! — кричу я, и в моем возгласе изумление и растерянность. — Ну, прямо ничего больше не остается, — говорю я. — Получается, что через много раз прабабушек и прадедушек родственники и Пушкин с Лермонтовым! — И я теперь чувствую, что на самом деле можно сойти с ума.

Смотрю на Вику, Вика смотрит на меня.

— Родственники! — подтверждает Елена Дмитриевна, и опять это похоже на современное восклицание ребят: «А то!»

Перед нами представитель родственной связи двух самых великих на Руси поэтов.

— Елена Дмитриевна, как это получается подробнее? Как это выглядит?

Меня охватывает совершенно неприличное нетерпение.

— Подробнее… Все у Владимира Алексеевича Казачкова. Он специалист по родословию, по предкам и потомкам. Вы, наверное, поняли.

— Понял. Еще как понял!

— Теперь вам желательно повидать Казачкова?

— Конечно. И как можно скорее! — но тут я замолчал: Вика делала мне знаки, чтобы я хотя бы немного унялся, успокоился.

Елена Дмитриевна не посчитала меня виноватым в такой необузданной поспешности — настолько была великодушной. Винюсь перед ней и теперь. Она протянула Вике тетрадку, свою записную книжку:

— Викочка, пожалуйста… чтобы мне не брать лупу.

Вика без труда отыскала номер телефона и адрес Казачкова. Переписала.

— Елена Дмитриевна, уйдут последние вещи из вашей квартиры, с кем вы будете разговаривать? — спросил я.

Я уже знал, что, когда закончат восстановление пушкинской квартиры на Арбате, в ней займет место портрет хозяйки дома — прабабушки Елены Дмитриевны. Часть газетных свертков уедет в музей, в Кусково, часть — в Останкинский дворец и еще куда-то.

— Со мной всегда мои воспоминания, — ответила Елена Дмитриевна.

За все время нашей беседы только сейчас голос у нее чуть дрогнул, дрогнули в нем воспоминания. Я подумал, что мы в этот день уже слишком утомили Елену Дмитриевну. На прощание она показала нам последние ордена мужа — орден Ленина, Красного Знамени, Красной Звезды — и медали, которыми он также гордился: «XX лет РККА» и «За Победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941—1945 гг.». И еще сказала, что были золотые часы с надписью «Стойкому защитнику пролетарской революции от РВС СССР». Анатолий Евгеньевич Гутор был награжден часами к 10-летию Красной Армии, но, к сожалению, часы пропали и остались только в послужном списке в Историческом музее. И, уже совсем прощаясь, мы попросили подарить на память какую-нибудь ее фотографию.

— Подберу обязательно.

Елена Дмитриевна сама проводила нас до дверей — по своей однокомнатной квартире она ходит вполне уверенно, и даже не подумаешь, что у нее плохо со зрением. Вскоре фотографию получили, именно ту самую, гимназическую 6?9, из Царского Села. На обороте фотографии сохранилась едва приметная, проставленная гимназисткой Кологривовой надпись: «От любящей дочери Лели… 27 мая… Село». Фотограф двора его величества. Мы с Еленой Дмитриевной часто перезваниваемся по телефону. Потом я как-то вновь заехал к ней, навестил.

Елена Дмитриевна рассказала, что совсем недавно к ней приезжали работники музея Пушкина на Кропоткинской. Был снят со стены, с лески и увезен портрет Екатерины Николаевны Лопухиной-Хитрово — женщины с правильными чертами спокойно-русского лица; одета в вишневого цвета платье, на рукавах шитье — равномерно изломанные золотые полосочки. Накинута белая шаль. Был увезен и царскосельский гусар в красном ментике.

— Что вы сказали прабабушке на прощание?

— Сказала… До свидания, милая моя прабабушка. Возвращайся в свой родной дом на Арбате, где ты когда-то жила и где поселился Александр Сергеевич с молодой женой. — И после короткой паузы, добавила: — А я, кажется, совсем осиротела.

Нет. Елена Дмитриевна не осиротела — людей вокруг нее прибавилось. Люди стараются, чтобы она не чувствовала выжженную, холодную и беззвучную степь одиночества и то, что у нее зрение — «счет пальцев у лица». По-прежнему помогают ей по хозяйству соседи по лестничной площадке — семья Утехиных. Приглашают Елену Дмитриевну в гости, на чашку чаю. И конечно же не забывают ее во все праздничные дни.

— Я надеваю вечернее платье, выхожу на Невский проспект (так Елена Дмитриевна называет лестничную площадку) и не спеша по проспекту направляюсь к Утехиным.

— Скажите, Елена Дмитриевна, когда вы в последний раз ездили в карете? Помните?

— Помню, — ответила она невозмутимо. — На прошлой неделе, к тем же Утехиным, по тому же Невскому проспекту.

Нет, определенно Елена Дмитриевна не мыслит свою жизнь без улыбки. Жизненная позиция.

Опекает Елену Дмитриевну военкомат Сокольнического района, что вполне закономерно: муж и сын были кадровыми военными, да и сама Елена Дмитриевна отдала немало лет армии.

— Если бы не мои глаза… — сокрушается она. — Хочется столько еще поглядеть, поездить.

Мне же хочется, если удастся, сделать Елене Дмитриевне какие-нибудь специальные, очень сильные очки, показать ей теперешнюю Москву и, главное, Арбат, дом № 53, — реконструкция и реставрация пушкинской квартиры завершена. Сейчас работают художники по интерьеру. Помню, как и здесь, в пустом еще доме, звонил телефон. Я понимаю, к Пушкину телефон не имеет никакого отношения, но это признак жизни дома, его новое пробуждение. Музей-квартира, где Пушкин был счастлив. Хочу, чтобы была счастлива этим счастьем и Елена Дмитриевна Гутор-Кологривова. Мы с Викой привезли ей веточку старого дуба из Царского Села, где Елена Дмитриевна когда-то жила и училась. Где когда-то жил и учился Пушкин и где в лейб-гвардии Гусарском полку служил корнет Лермонтов. Были мы в Царском Селе летом — царское лето в Царском Селе.