МАСТЕРИЦЫ ГОБЕЛЕНОВ

В каждый приезд в Ленинград мы с нашей ленинградской знакомой Аллой Дмитриевной Загребиной наведываемся к трем мастерицам гобеленов на улицу Красную, бывшую Галерную, в дом № 47, где дальше, по бывшей Галерной, была квартира Пушкина.

Гобеленщицы Инна Рахимова, Наташа Еремеева и Марина Ганько.

У них мастерская. Сейчас в ней была натянута основа для гобелена, размером в театральный занавес. Мы были и в их прежней мастерской, помещавшейся совсем недалеко от Мойки на улице Желябова. Имелся выход на крышу. На крыше мы стояли и смотрели на город, на Мойку, на последнюю квартиру Пушкина.

Мастерская на Красной тоже на самом верхнем, четвертом этаже. И тоже совсем недалеко от квартиры Пушкина — но первой семейной в Петербурге, дом № 53. В мастерской — эскизы, наброски, рисунки, старинные костюмы, убранства, корзины с клубками разноцветных бумажных ниток, шерсти, вигони, мотками золотого и серебряного шнура, тесьмы. Кресла по углам, покрытые кусками гобеленов. Комод. На комоде — искусно сделанные из накрахмаленных кружев шкатулки. Большой круглый стол, заваленный обрезками бумаги, металлическими линейками, коробками с красками, банками и баночками, из которых торчали кисти, ножницы, цветные карандаши, гусиные перья, костяной нож для разрезания бумаги. На краю стола — кофейник, окруженный чашками, раскрытые пачки вафель и печенья: в этой мастерской работают три молодые женщины с длинными и сильными пальцами арфисток. Труд их ручной, тяжелый и древний. Они сами готовят пряжу, сами создают эскизы гобеленов, сами работают над ними до последнего, скрепляющего уже готовый гобелен узелка.

Перед спущенной с потолка основой гобелена находятся леса, похожие на те, которые применяются при строительстве домов: художницы поднимаются на них и «строят» свои огромные произведения — продергивают между вертикально натянутыми с помощью отвесов струн основы будущего гобелена клубки цветных, подобранных по рисунку, ниток и потом металлическими гребенками плотно сбивают их, «соединяют воедино». В день удается сбить, «соединить» до пяти-шести сантиметров по всей длине гобелена. Устают пальцы, глаза, затекает спина. И, тогда, спустившись с лесов, можно включить легкую музыку и легко подвигаться под ее такты или сесть на диван, на который из верхних окон стелется светоносная дорожка, и расслабиться на неярком балтийском солнце. Взять вафлю или печенье и поглядеть на работу со стороны — как получается. Помассировать пальцы или поводить по ним, по самым кончикам, губами.

Мне, как всегда, было дозволено взобраться на леса и тоже и на этот раз попробовать силы в работе: создавался гобелен, который должен был действительно служить театральным занавесом в театре имени Навои, в городе Навои. Рядом стоял картон с рисунком, и можно было представить себе, каким гобелен-занавес будет в окончательном виде.

Гобелены этих художниц висят во многих городах страны, и, конечно, в Ленинграде. Плывут по Неве парусные корабли, скользят гребные лодки, сверкает шпиль Петропавловского собора — «Красуйся, град Петров…».

Один из последних гобеленов работы Инны, Наташи и Марины находится в гостинице «Москва».

Я сказал Инне:

— Сделайте на тему «Пушкинско-лермонтовский Петербург»: Мойка, Зимняя канавка с мостками, Демутов трактир, Дворцовая площадь.

— Места Пушкина.

— Места и Лермонтова. С того дня, как привезли с Черной речки Пушкина. Сделайте их двоих в решающий час.

— Что вы называете решающим часом?

— День смерти Пушкина.

Мы сидели с Инной за круглым столом. Наташа с Мариной продолжали работать на лесах, и под их пальцами выплывали яркие детали восточного орнамента, крашенные в цвет померанцевый и сандаловый синий.

— Подарите год или сколько нужно — два года двум поэтам.

Я знал, что Инна, Наташа и Марина уже загружены заказами на несколько лет.

— Очень серьезная работа, — сказала Инна, тихо водя по скатерти гусиным пером, которое она вынула из банки с карандашами и костяным ножом.

— Конечно, — кивнул я.

— Пушкин и Лермонтов… — повторила Инна. — И наш город.

— Да. Именно так.

Спустились с лесов Наташа и Марина. Сели на диван на светоносную дорожку: наступил перерыв «на кофе», и приготовить кофе должна была Инна. Но я ее отвлек разговором.

Вика воспользовалась паузой, взяла аппарат и начала всех снимать: это для нашей фотозаписной книжки. В фотозаписной книжке набралось уже много интересных снимков: винотека, или энотека, пушкинский кипарис в Гурзуфе, Карасан, «Амур и Психея» в Летнем саду, царскосельская дача, квартира Дедиковых-Ярмолинских. Ангелы на потолке комнаты линотипистки Дины Афанасьевны Васильевой. Стеклянный стакан работы XIX века и стеклянные парусные корабли на нем. Дом, где «у тещи на чердаке» жил Владимир Одоевский, и вот теперь мастерицы гобеленов.

Только что из Ленинграда позвонила Алла Загребина и сообщила: открылось в помещении бывшей кондитерской Вольфа и Беранже Литературное кафе.

«Проект его создавала Зоя Борисовна Томашевская, доцент Высшего художественно-промышленного училища имени В. И. Мухиной, дочь известнейшего ученого-пушкиниста Б. В. Томашевского. Она ставила своей задачей не буквальное восстановление старого интерьера, а скорее воссоздание духа пушкинского времени. Поэтому посетители видят здесь огромный гобелен, на котором выткан книжный стеллаж, сразу вызывающий в памяти кабинет Пушкина в его последней квартире. На фоне книг — лира, увитая розами и лавром. Зал освещается мягким светом ламп под зелеными абажурами, и мы вспоминаем литературное общество «Зеленая лампа», членом которого был молодой Пушкин… В углу — рояль: гости кафе слушают музыку пушкинской поры. Первые посетители увидели в зале выставку «Пушкинский Петербург», подготовленную Всесоюзным музеем А. С. Пушкина. На старинных гравюрах — пейзажи города, фрагмент «Панорамы Невского проспекта» с изображением кондитерской».

О. Яценко, «В четыре пополудни у Вольфа…»

Журнал «Нева», 1985 г.

У меня состоялся разговор с Зоей Борисовной Томашевской.

— Проект кафе был одобрен писателями, художниками, композиторами. Обсудила его общественность. Все, казалось бы, обстояло хорошо, — начала рассказ Зоя Борисовна. — Но, как во всяком сложном деле, возникло и первое препятствие. Причем сразу же, как только я захотела непосредственно приступить к работе. Лестница на второй этаж… Она была в здании слева от входа, что совершенно не годилось, потому что не создавалась так называемая благоустроенная высота. Не возникало нарядного объема. Лестницу требовалось перенести на правую сторону, чтобы она именно благоустроенно и нарядно связала бы два объема. Я сразу же довела свое мнение до руководства строительством. Мне перенос лестницы запретили, сказали: не пускайте пузыри. Точно эти слова. Тогда я отказалась от работы, от своего проекта. Я во что бы то ни стало хотела воссоздания пушкинского времени, а это — свободный нарядный объем, а не прилепленная, уродовавшая помещение лестница от размещавшегося здесь в последнее время канцелярского магазина. И работа над воссозданием кафе-кондитерской остановилась. Но, — подчеркнула Зоя Борисовна, — не по моей вине. Шло время. Кафе было, что называется, брошено. Настежь распахнутые окна. В комнатах гулял ветер, ворошил строительный мусор. Я не выдержала и однажды, сквозь окно, влезла в кафе. И поразилась: «канцелярская» лестница исчезла. Ее уничтожили. Сделал это мальчик. Да, совсем молодой строитель, именно — мальчик. Обрушил ее. Сам. Один. Вот такой молодец. Мне он сказал: «Я же лично не получал от руководства запрещения на это…» И вот потом, при новой парадной лестнице с большим, тоже устремленным в высоту, светильником, и возникла нарядная высота на два зала. То, чего я так добивалась. А сколько я натерпелась с потолком нижней комнаты, где сейчас два маленьких гобелена!.. Один — посвящен декабристам, другой — войне 1812 года.

— А там что же случилось? — Я знал: комната эта украшена небольшими гобеленами. На одном — темно-коричневого тона — горят пять немеркнущих факелов; на другом — в алом полыхании — изображены кивер и крест-накрест сабли. Оба гобелена оторочены золотым шнуром с золотыми кистями. — Что там случилось?

— Потолок достигал неровности до шестидесяти сантиметров. Таким был скос, представляете себе. И были еще обнажены всевозможные балки, уступы. И опять на работу по выравниванию потолка, освобождению его от уступов и балок — запрет: не выходите из денежной сметы. Оставьте все как есть. Покрасьте только. Я опять отказалась. И опять начались бесконечные заседания руководства. Десятки заседаний.

— Какого варианта исправления потолка добивались вы?

— Самого простого — создания навесного. И пока заседали и заседали, два моих рабочих за два дня сделали мне навесной потолок. Потом мне понадобились гладкие, без рисунка, ковры. Нет их в Ленинграде. Отправилась в Москву, в Люберцы. Сделали простые, гладкие, без рисунка, ковры.

Я слышал по голосу Зои Борисовны, что она волнуется, все переживает заново. И я ее понимал: может быть, это был главный заказ в ее жизни.

— Сама сделала занавески, сама покрасила в зеленый цвет абажуры. Бегала со своими учениками-мухинцами на фабрику и красила скатерти. Сто скатертей. Меня пытались убедить все те же руководители, а их над нами было много, что зеленые абажуры не должны быть такими интенсивно зелеными. Я доказала, что должны. Что прежде подобные вещи в Петербурге были именно интенсивного, активного цвета. Об этом говорила Анна Ахматова, которую я часто видела в кабинете у моего отца. Анна Андреевна так и говорила: активный цвет — это цвет петербургских интерьеров. Потом начались поиски красного дерева, чтобы сделать тумбы под лампы. Нашла я в городе красное дерево — на мебельной фабрике. Отходы. Такого вот размера отходы, вполне подходящего для тумб. Дерево привозится с Берега Слоновой Кости.

— Юго-Западная Африка. Всего-навсего.

— Да. Всего-навсего.

— Как родилась идея «книжного» гобелена?

— Гобелен делала моя дочь Анастасия. Я сказала, чтобы был Пушкин, но не впрямую. Вскоре Анастасия показала первый эскиз — мемориальные пушкинские доски. Их у нас в городе много, и они разные — квадратные, прямоугольные, овальные. Белые, красные, коричневые. Казалось бы, идея неплохая.

— Вполне, неплохая.

— А я, как заказчик, все-таки отвергла. И тогда Анастасия делает, на мой взгляд…

— Взгляд заказчика…

— Да. Взгляд заказчика, удачный набросок: книжные полки. Причем первоначальной идеей послужили книжные полки деда, то есть моего отца.

— Бориса Викторовича Томашевского, — сказал я. — Борис Викторович преподавал в Литинституте, в Москве.

— Преподавал. У него учился Юрий Тынянов. Книжные полки моего отца — почти повторение книжных полок в кабинете Пушкина. И даже книги отец подбирал пушкинские — какие были у Пушкина или какие Пушкин мог бы читать. Подбирал всю жизнь. Это послужило для Анастасии толчком, что ли. Да и помните, как Пушкин попрощался со своими книгами.

— «Прощайте, друзья!»

— Вот так и решен этот гобелен: «Прощайте, друзья!» Была натянута основа на раму, и гобелен уже начат. И тут приказ: срочно освободить помещение мастерской. И как мы ни упрашивали начальство, ни умоляли: освободить — и все! Опять — не пускайте пузыри. Мы сняли основу, собрали моточки-клубочки. Представляете себе все начать сначала!..

— Да. Немного представляю. Я видел, как плетут гобелены Рахимова, Еремеева и Ганько.

— Значит, вам понятно. Распухают пальцы, делаются какими-то обнаженными. Ломит спину. Болят от напряжения глаза, иногда даже нет сил элементарно прочесть газету. А тут — освободить помещение, и все сначала.

— Что случилось?

— Туда заселялась дрожжевая фабрика.

— А как Анастасия?

— Измучилась вконец. Исстрадалась, исплакалась, но опять поставлена рама, натянута основа, нашлись добровольные помощницы. Шестнадцать цветов в гобелене. Он особый. Единственный в своем роде. Аналогов нет. Я бы назвала его интерьерным. Два года непрерывной, мучительной, изнурительной работы.

— Ну теперь, кажется, все в порядке.

— Вы, как я поняла, были в Литературном кафе?

— Были. Я, моя Вика и Алла Загребина — наша ленинградская знакомая. Мы провели вечер. — Я умолчал: это было в день рождения Вики. — Мы слушали стихи Пушкина, Лермонтова, Баратынского, Веневитинова, Тютчева в исполнении ленинградских актеров. Слушали старинные русские романсы под гитару. Все замечательно, Зоя Борисовна. И ваши зеленые лампы на тумбах красного дерева, и светло-зеленые скатерти, и без рисунков гладкие ковры, и старинные гравюры с пейзажами города, и, конечно, гобелен Анастасии — единственный в мире, такой пушкинский: «Прощайте, друзья!» И колокольчик, который иногда звенел в кафе, будто бы едет, едет Иван Пущин!

Из обращения директора кафе Татьяны Алексеевны Григорьевой к посетителям:

— Сегодня вы гости Литературного кафе, но небольшое усилие фантазии перенесет вас в знаменитую кондитерскую Вольфа и Беранже, которая находилась именно в этом доме…