ПОРТРЕТНАЯ ИСТОРИЯ

Первые месяцы 1827 года, Пушкин в Москве. Пешком, иногда в экипаже, отправляется с Собачьей площадки от Сергея Александровича Соболевского, мимо дома Апраксиных со знаменитым домашним театром, спускается по Знаменке и сворачивает к Ленивке: здесь жил художник Василий Андреевич Тропинин. Пушкин заказал ему свой портрет, который хотел подарить Соболевскому.

Тропинин писал портрет. Пушкин сидел у столика в типично московской принадлежности — халате. Ворот белой домашней рубашки раскрыт, повязан небрежно галстук-шарф. На большом пальце правой руки — любимый сердоликовый перстень.

Москвичи люди нараспашку, говорил Белинский, истинные афиняне, только на русско-московский лад… Оттого-то… так много халатов…

Для Пушкина это была замечательная московская лень на Ленивке. Закусывали с осетриной и вязигой, кулебякой, говяжьими почками в соусе с луком, отварным рубцом с хреном и уксусом. Заливными орехами. Пили по рюмочке, другой. Выкуривалась длинная ленивая трубка, головка которой покоилась на полу, на тарелочке. Потом Пушкин занимал место у маленького стола, правая рука с талисманом — на столе, и — неспешащая, на русско-московский лад, беседа.

Художник рассказывал, как он юношей копировал лубки, переводил рисунки для вышивок бисером и шелком, придумывал торты и пироги в виде сказочных замков и башен с флагами да с флюгерами. Делал беседки из вафель и печенья, скульптуры из цукатов и глазурованных фруктов. Рассказывал про московские базары, ярмарки, бани, которые охотно посещал, про всякие торги, купеческие свадьбы, постные грибные рынки, голубиные праздники, щеголей-извозчиков. Про Замоскворечье.

Пушкин слушал, смеялся и забывал, что «сидит для портрета».

Тропинин работал, писал Пушкина сам тоже в халате, с палитрой в руке, в очках, грузноватый, спокойный, в окружении весело перекликающихся птиц и пушистых гераней. Художник, остро чувствовавший Москву, и не просто Москву, а Москву-матушку.

С каждым посещением Тропинина Пушкин узнавал новое об этом скромном человеке, лишенном суеты как в жизни, так и в творчестве. Узнавал, как Тропинин писал атаманов казачьих войск — участников русско-турецкой войны. Как задумал портрет атамана Платова, и что вообще он пишет портреты воинов двенадцатого года, живущих в Москве. Некоторые из портретов, начатые или законченные, висели по стенам. И что собирается писать воинов всю жизнь. И как усвоил на всю жизнь и свое рабочее платье — халат.

Писал Василий Андреевич Пушкина в праздничные для Пушкина дни: поэт вернулся в Москву из ссылки в Михайловское. И Москва завертела, закружила. Он был «на розах», едва «поспевал жить». И на Ленивке приятно отдыхал от веселых молодых обедов, ужинов, встреч. Часто — «при толках виста и бостона». Его зазывали и в Немецкую слободу, и в Замоскворечье, и во всевозможные литературные салоны. Молодежь надеялась на него, что он «оживит русскую словесность», требовала этого: словесность «еще допускала в те годы движение мысли, обмен мнениями». Его называли «миллионом». Это один адъюнкт греческой словесности, подскочив к нему, воскликнул:

— Александр Сергеевич, Александр Сергеевич, я единица, а посмотрю на вас и покажусь себе миллионом. Вот вы кто!

Все захохотали и закричали:

— Миллион! Миллион!

Пушкин рассказал об этом Тропинину, и теперь смеялся Тропинин. А Пушкин сидел и наслаждался пением птиц, русско-московской беседой с Василием Андреевичем и памятью двенадцатого года.

В окна квартиры Тропинина — видна Москва в простоте и несановности. Рядом был Кремль-владыка, капитолий Москвы, древний дом царей.

«Древнее Московское царство, — сказал Белинский о Москве, — которое осталось верным своему стремлению к семейному удобству…»

Дальше начинаются правда и неправда вокруг тропининского портрета Пушкина. Начинаются его приключения.

Авдотья Петровна Елагина, племянница Жуковского, женщина одаренная, с тонким музыкальным и художественным вкусом, прекрасно рисовала и по просьбе Соболевского должна была создать небольшую копию — дорожный вариант. Иван Киреевский, сын Елагиной от первого брака, писал Соболевскому: «Матушка велела тебе сказать, что Пушкина получишь скоро, ибо он почти сух». И Соболевский, уезжая в 1828-м в «чужие край», увез с собой уменьшенную копию тропининского портрета, «сделанную нарочно на сей предмет Авдотьей Петровною», для того «чтобы иметь возможность возить оную с собою за границей». Эта небольшая дорожная копия хранится теперь в музее Пушкина на Кропоткинской улице в Москве.

А дальше? Дальше… Сергей Александрович Соболевский, перед отъездом, самое дорогое, что у него было — портрет Пушкина и уникальную библиотеку, оставил на сохранение Авдотье Петровне Елагиной и ее сыновьям Ивану и Петру Киреевским.

Через пять лет, по возвращении Соболевского, выяснилось, как вспоминает он сам: «В великолепной рамке был уже не подлинный портрет, а скверная копия с оного, которую я и бросил в окно…» В окно елагинского дома у Красных ворот, в тупичке за церковью Трех святителей.

«Скверная копия» не исчезла, не пропала. Ее подобрали, и она вновь очутилась у Елагиных.

Как же произошла подмена? У Ивана Киреевского многие брали портрет для копирования. Может быть, кто-то и возвратил только копию.

А подлинный портрет кисти Тропинина? Каким-то неизвестным путем, спустя многие годы, попал к «…меняле Волкову, имевшему тогда свой магазин на Волконке, как раз против того места, где начинается Ленивка, — в трех шагах от квартиры Тропинина».

А дальше? Дальше…

Заходит в магазин Волкова директор Московского архива Министерства иностранных дел, архиограф князь Михаил Андреевич Оболенский и видит портрет.

— Что это? Никак Пушкин?

Волков рассказал историю портрета.

— Да чем же вы докажете, что это Тропинин? Что писано с самого Пушкина?

— Это подтвердит без сомнения сам Тропинин, живущий отсюда в двух шагах.

Пошли к Тропинину.

Художник подтвердил: работа его, — и сказал:

— Судите, что взглянуло на меня этими глазами… Какие минуты я провел, рассматривая черты, мною же самим когда-то положенные!

Князь просил подновить портрет.

— Нет!.. Это писано здесь с самого Пушкина… И молодою рукою. Я могу только почистить.

Так и сделали. Василий Андреевич портрет почистил и заново покрыл лаком. Портрет был приобретен князем за сто с чем-то рублей.

Волконка… Волхонка… Дом № 10, где был когда-то магазин менялы-антиквара Гаврилы Волкова. В здании теперь ремонтная мастерская электроприборов. Приемная участкового инспектора милиции. Где-то в одном из этих помещений и висел портрет Пушкина. Сюда и вошел архиограф Оболенский и здесь и произнес полную удивления фразу: «Что это? Никак Пушкин?» А напротив, на углу, где отходит от Волхонки Ленивка, стоит дом № 3. На нем теперь мемориальная доска: «В этом доме жил в 1824—1856 годах известный русский художник Василий Андреевич Тропинин». Квартира на втором этаже. И что интересно — и сейчас в одном из окон висит клетка с птицами. И дом № 3 действительно в двух-трех шагах от меняльной лавки Гаврилы Волкова — только улицу перейти. Василий Андреевич жил и не подозревал, что рядом с ним жил портрет его работы, жил его Пушкин. На которого посмотришь и покажешься себе миллионом!

Дальше?.. Дальше приключения все с тем же портретом не окончились. Как мы уже знаем — подлинный, удостоверенный самим Тропининым портрет с 1850 года находился у князя Оболенского. Князь портрет Соболевскому не вернул, хотя «деликатность и требовала этого». И портрет в 1868 году был впервые выставлен для широкого обозрения публики. Но вдруг в 1899 году на Пушкинскую юбилейную выставку внучкой Елагиной, Марией Васильевной Беэр, была представлена та самая «копия с оного» (некогда выброшенная Соболевским в окно), как якобы подлинный портрет Пушкина. М. В. Беэр настаивала на авторстве Тропинина, тем более что на обороте портрета имелась надпись: «Портрет Пушкина 1828 г. раб. Тропинина; снят им с портрета Пушкина его же работы по просьбе Соболевского».

Исследования этого загадочного портрета уже в наши дни показали, что это не кисть Тропинина, а работа неизвестного художника. Кто сделал надпись? Тоже — неизвестно. Сейчас портрет-копия находится в музее Пушкинского Дома, в Ленинграде. Мы с Викой видели его.

А где тропининский портрет Пушкина сейчас? Где он, овеянный ленивым дымком из длинной ленивой трубки, пением птиц и зеленью мохнатых гераней? Где он, овеянный неспешащими беседами поэта с художником, овеянный Москвой-матушкой? Он во Всесоюзном музее А. С. Пушкина, в бывшем Царском Селе, там, где Лицей, где Белая дача, где Пушкин был, пожалуй, счастлив более всего.

Таким образом, к нам из далеких времен дошли три портрета Пушкина, где он сидит по-домашнему, по-московски в халате — подлинный тропининский; копия с оного, или, как теперь пока что принято его называть, подделка, и небольшая елагинская копия — на манер фотографии в дорогу. Имеется и еще одна известная работа, выполненная Елагиной, — силуэт Пушкина в ее альбоме.

Недавно и совершенно неожиданно мы, как говорится, из первых рук, в случайном разговоре узнаем, что Авдотья Петровна нарисовала Пушкина с натуры еще и в альбом Жуковскому и что альбом с рисунком даже сохранился до наших дней: он сейчас в Москве, у потомков Елагиных. Рассказал об этом Андрей Леонович Попов, отдаленный родственник Елагиной. Он видел альбом.

И вот представьте себе, в Москве в наши дни имеется неизвестный широкому кругу исследователей прижизненный портрет Пушкина, да еще в альбоме Жуковского. Когда Авдотья Петровна могла рисовать Пушкина? В какой из его приездов в Москву? И он сидел здесь «для портрета», как сидел когда-то и на Ленивке? Могло это быть, когда приходил к ее сыновьям Петру и Ивану Киреевским и брал книги, которые Соболевский оставил Елагиной, уезжая путешествовать, или в другие годы, уже после возвращения Соболевского.

Вот такая история происходила в доме у Красных ворот с обширным тенистым садом. В доме хорошо известном «всей просвещенной Москве, всему литературному и ученому миру древней русской столицы». В доме, где часто бывали Пушкин, Вяземский, Соболевский, Баратынский, и Гоголь, и Языков, и Чаадаев, и В. Одоевский, и Веневитинов. Бывали и декабристы. Где часто гостил родственник и друг Авдотьи Петровны Василий Андреевич Жуковский, где звучали стихи Лермонтова и сверстники сына Елагиной от второго брака Василия спорили о Лермонтове, утверждали, что «молодые люди обожают Лермонтова и видят в нем родоначальника нового поколения…». И, как вспоминает товарищ Василия Елагина по университету, «…им было хорошо и свободно благодаря удивительной простоте и непринужденности, царившей в доме и на вечерах».

— Все, что было в Москве интеллигентного, просвещенного и талантливого, съезжалось сюда по воскресеньям, — сказал профессор Московского университета Степан Петрович Шевырев.

П. И. Бартенев:

— Средоточие московской умственной и художественной жизни.

Поэт Языков:

— Республика привольная у Красных у ворот.

Или как еще говорили:

— Красноворотная республика.

Этим летом я отправился поглядеть дом, где была «Красноворотная республика», — Хоромный тупик, 4. Дом Елагиной сохранился, он на территории Всесоюзного научно-исследовательского института электромеханики. Совсем рядом со станцией метро «Красные ворота», юсуповским дворцом, где во флигеле жила семья Пушкиных (я имею в виду родителей поэта), и местом бывших юсуповских садов, в которых еще мальчиком гулял Пушкин. Дом двухэтажный, каменный, с мезонином. Когда-то его тоже окружал сад, но сейчас окружают современные корпуса института, а дом, к сожалению, пока что просто стареет и разрушается в своем Хоромном тупике. А ведь здесь Авдотья Петровна Елагина «необыкновенно как умела оживлять общество своим неподдельным участием ко всему живому и даровитому, ко всякому благородному начинанию и сердечному высокому порыву». Неужели никто никогда не оживит этот дом? Ни у кого не появится сердечного высокого порыва?..