НА ВЕРШИНЕ КУДРЯВОЙ СТАРОПЕЧАТНОЙ БУКВЫ

Ну ладно — восемнадцатый этаж. Видна вся Москва. Так что же меня не оставляет в покое желание подняться… и взглянуть на Москву с колокольни Ивана Великого? Подняться, как поднимались на колокольню Пушкин и Лермонтов. Пройти по ступеням, по которым прошли они; взглянуть на город в те же оконца, в которые глядели они. Выйти на те же гульбища, на которые выходили они, и в конце концов оказаться под куполом Ивановского столпа, как оказались они.

Мальчишество! И в который раз! Но ведь тем и живу.

Кажется, в отношении меня годится высказывание английского публициста XVII века сэра Джорджа Сэвила Галифакса: у некоторых людей ветер так же легко уносит головы, как и шляпы. Если ветер все равно унес мою голову, то с кого начинать это мое мальчишество?

— Прежде всего отправлюсь к коменданту Кремля, — вслух подумал я.

На что Вика ответила:

— По-моему, об этом твоем заявлении уже многие понаслышаны.

— Или еще к кому отправиться… влиятельному…

— Поздороваться предварительно не забудь. Здравствуйте. Дайте ключ от Ивана Великого.

— А вот представь себе — попрошу открыть и мне откроют: пожалуйста, проходите. Что тогда?

— Ты беспредельно обнаглел.

— Беспредельно? Или предельно?

— И так, и эдак.

Я помолчал.

— Может быть, взять с собой Володю Кубу… — Это я начинаю слегка терять уверенность. Куба хорошо знает строения Кремля. Он даже знает, что в луковичной золотой главе Ивана Великого открываются золотые форточки. Володя архитектор.

Совсем недавно мы с Володей воссоздали в деталях план «Морозовки»: вычертили первый и второй этажи голландского дома — веранды, башенки (в угловой башне, как считал Володя, были сложены какие-то старинные бумаги. «Может быть, еще что-нибудь про Москву — ГИЕБХУ?» — подумал тогда я. В этой башне мне почему-то побывать не довелось). Вычертили кабинет. Я обозначил «закабинетную» комнату. А Володе, как выяснилось, никогда в «закабинетной» комнате не доводилось ночевать. Рассказал я Володе и о разговоре с внуком Саввы Тимофеевича Морозова, тоже Саввой Тимофеевичем Морозовым. Володя об этом разговоре ничего еще не знал.

— Что ж, возьми с собой Володю, — отозвалась Вика. — Хотя бы не тебя одного наладят.

— Наладят?

— Не сомневаюсь. Как говорили в детстве — вас всех двоих.

Я еще больше потерял уверенность, отрезвел и даже начал слегка терять и мужество: все-таки как-никак Иван Великий — главная архитектурная вертикаль Москвы. В число музеев не входит. Это всем известно, потому что не посещается.

Погорячился, а? Со своими громогласными заявлениями? Должен сознаться: о моем стремлении проникнуть на колокольню Ивана Великого знали уже и друзья, и знакомые, и соседи по дому. Так что ветер давно унес мою голову.

Позвонил Володе. Но Куба отплыл на Кубу. Добился, чего хотел, — ему выдали паспорт моряка и разрешили отправиться в рейс. Я знал, что он давно мечтал сходить в Атлантику на корабле-сухогрузе, носящем имя его отца, сходить как моряк: вспомнить юность. Тоже мальчишество. И вот Володя своего добился. Неужели я не добьюсь своего, если… если не попрошу помочь мне Вику. И я попросил, вполне серьезно. Но предварительно дал ей, чтобы она как-то успокоенно могла бы принять мои слова, мою серьезную просьбу, уровень, который Вике, как только демобилизовался, подарил Лева Тиунов, наш школьный друг. Он воевал в артиллерии, и это был уровень с его разбитой пушки. Вика поймала, установила между рисками пузырек — так велел делать Тиун, говорил, что успокаивает. Вика успокоилась, взяла телефонную трубку и сделала первый деловой звонок:

— Здравствуйте…

«Кто никогда не был на вершине Ивана Великого… тот не имеет понятия о Москве…» — слова Лермонтова.

Пушкин в детстве поднимался на эту башню со своим верным (до конца жизни поэта) слугой — дядькой Никитой Козловым. И они оба стояли на колокольне, и Никита рассказывал маленькому Пушкину о Москве. И Пушкин был покорен видом, о котором позже сказал:

— Исполинские башни… древние монастыри… величественное Замоскворечье.

Многие, посещающие Москву и осматривающие ее достопримечательности, редко минуют небольшую дверцу, находящуюся близ царя-колокола и ведущую на колокольню Ивана Великого. Здесь обыкновенно туриста встречают звонари колокольни, имеющие как бы привилегию водить на Ивановский столп.

Из старого путеводителя, 1901 г.

Пропорциональный строй Ивана Великого укладывается в схему, построенную по законам золотого сечения: расчлененное целое, в золотом отношении, не распадается на безразличные части, а остается гармонически и геометрически единой закономерностью.

Столп полый внутри, служил как бы огромным резонатором. Звук, зарождавшийся от низких и тяжелых колоколов, вырастал в многоярусный столп звуков.

Иван Великий дошел до нас без особых изменений.

Из историко-архивного очерка «Памятники русской архитектуры», Академия архитектуры СССР, 1950 г.

И вот представьте себе — я начинаю подъем на Иванов столп, на «триумфальную вершину», на главную часть «кудрявой старопечатной буквы», или, как еще называют, — главную архитектурную вертикаль Москвы.

Да. Да. Начинаю подъем. Мне позволено. Мне дозволено.

Кованая, тяжелая, выкрашенная светло-зеленой краской, с длинным, тяжелым засовом дверь. Сейчас дверь полуоткрыта. Я прохожу в нее. Следующая дверь — дубовая, резная, с полукруглым стеклянным верхом, чем-то напоминающая дверь Царскосельского лицея. Открываю ее. Передо мной еще дверь — дубовая, стеклянная. Справа, на стене, полосочка с кнопками для набора кода. Это как и во многих московских домах. Но я предпочитаю нажать самую последнюю кнопку — просто звонок к Петру Ефимовичу Кондратюку.

Нажимаю на звонок. Появляется Кондратюк. Я его вижу через стекло — небольшого роста, коренастый, спокойное, располагающее лицо. Одет в обычный, не военизированный костюм.

Отпирается замок. Я переступаю через последний порог, и вот оно, мое долгожданное:

— Здравствуйте.

И в ответ:

— Пожалуйста, проходите.

И я прохожу.

Первый ярус колокольни. Цоколь. Сложен он из белого камня. Известняка. Тщательно притесанными рядами. «Толщина камней 50—60 сантиметров, — как я прочел в историко-архивном очерке. — Здесь, в цоколе, помещалась церковь Иоанна Лествичника. В толще стен первого и второго ярусов — каменные винтовые лестницы с выходами на галереи. Лестницы тоже из белого камня. Начинаются они справа и слева. А остальные ярусы башни сложены из красного кирпича на толстом слое известкового раствора», — рассказывалось дальше в очерке.

Тишина. И в этой тишине я отчетливо слышу стук маятника часов-ходиков. Простой, извечный туда-сюда, туда-сюда бесхитростный жестяной звук. Потом вдруг телефонный звонок.

— Да вы проходите, проходите сюда, ко мне. В мои «покои».

Дверь с накладными черными декоративными петлями, на манер полуовальной, в которые в давние боярские времена надо было входить пригнувшись. Но эта дверь была под полный рост и уже современной — пригибаться не требовалось.

Петр Ефимович прошел в нее и направился к телефону.

Я — вслед за ним.

Полки, полки, и на них — ящики, свертки, тюки, коробки. Часы-ходики укреплены на широкой доске, которая вертикально направлена до самого пола. Перед доской — небольшой канцелярский стол. На нем и звонил телефон. В отношении ходиков я не ошибся — самые обычные, жестяные, с аллегорической картинкой и с гирьками под сосновые шишечки.

— Да. Он уже у меня, — сказал в трубку Петр Ефимович. Рукой показал — присаживайтесь.

Я понял: Петр Ефимович отвечал в отношении моего прибытия дирекции Государственных Кремлевских музеев, по чьему великодушному разрешению я наконец здесь.

Возле ходиков набиты в доску гвозди, и на них висят связки ключей, ножницы, надеты катушки белых и черных ниток с воткнутыми в катушки иголками. Нацеплены за уголок какие-то бланки, висят обычные висячие замки с незащелкнутыми скобами; скобами и зацеплены за гвозди.

На столе разложены мелкие инструменты и лежит окуляр, которым пользуются часовые мастера. Лежат наручные часы с открытым механизмом.

— Люблю возиться с часами, ремонтировать.

Я показал на ходики:

— Вот уж не ожидал здесь увидеть и услышать.

— Принес. Негодные. Отремонтировал и повесил.

— Для домашности?

Петр Ефимович кивнул.

— Я в башне пятнадцать лет. В Кремле — сорок. Скоро будет половина жизни.

Я уважительно кивнул — такие цифры!

— А что у вас на полках? — показал я на свертки, тюки, ящики, коробки.

— Все, начиная от гвоздей и кончая бархатом и золотом.

Я недоуменно молчу.

— Все для Кремлевских музеев я храню здесь, — пояснил Петр Ефимович.

— Значит, вы храните и самого Ивана Великого?

— Он сам хранит нас всех. Вы же, наверное, знаете, что воздвигнут был Иван в первую очередь как стратегическая сигнальная башня Кремля, всей Москвы, а следовательно, и России.

И тикали российские ходики в самом центре России под нашу начавшуюся беседу. На аллегорической картинке — устойчивое счастье.

— И прозвана-то колокольня Иваном Великим народом.

— Колокола сохранились все?

— В полном порядке. Языки только прикованы.

— В любой момент можно расковать?

— В любой.

— И заговорят тревожные набаты?

— Заговорят.

— И вырастет многоярусный столп звуков?

— Без сомнения. За колоколами ухаживают, чистят железными щетками, покрывают парафином. Зимой удаляют снег, лед. Ну, вам не терпится подняться на колокольню.

— Не терпится.

— Говорите, Пушкин?

— Да. И Лермонтов тоже.

— И еще Наполеон с маршалами поднимался, — добавляет Петр Ефимович. — Французы хотели увезти крест, но, когда убедились, что не золотой, а только вызолоченный, бросили.

Я читал в том же архитектурно-историческом очерке, что взорвать башню Наполеону не удалось. Устоял Иван Великий. Только трещину дал.

В. Кожаринов, «Трофеи Бонапарта».

Журнал «Нева», № 2, 1985 г.

Неизвестно, сколько бочек пороха пришлось на долю Ивана Великого. Это случилось в ночь на 11 октября 1812 года. Мощная взрывная волна не смогла разрушить плотную кладку стен колокольни и устремилась вверх. Сильнейшим ударом сорвало часть медных листов обшивки купола вместе с крестом и разбросало по сторонам… К 21 декабря 1814 года главу колокольни отреставрировали, крест на ней поставили новый.

Я сказал о трещине Петру Ефимовичу.

— Покажу место. Идемте.

Мы вышли из «цокольных покоев», свернули вправо и начали подниматься по ступеням. Меня сразу удивило большое зеркало в деревянной раме. Висело вплотную к стене.

— Вроде ходиков? — спросил я. — Для домашности?

— Так точно. — В армии Петр Ефимович был майором.

Я медленно взбираюсь по отвесным, высоким ступеням у самой стены, потому что к центру ступени сходят почти на нет, и там не устоишь, не удержишься, такие они винтовые.

— Вот здесь была трещина. Потрогайте стену.

Я и так веду ладонью по стене. Может быть, так вел ладонью маленький Александр Пушкин. И может быть, ему в то время звонари, имевшие привилегию водить на Ивановский столп, тоже что-нибудь рассказывали, но еще донаполеоновское, до трещины.

— За состоянием башни наблюдают архитекторы: приходят с приборами, проверяют даже самую мельчайшую трещину. Температурно-влажный режим контролируют.

Если внизу была церковь, где теперь хранится все от гвоздей до бархата с золотом, то вверху были парадные покои. Точное их название неизвестно.

— Иван Великий и по цвету красив, — говорю я.

— Его украшает светотень. Она получается от наружных членений. Вы потом постойте на площади, поглядите светотень. Как раз сегодня солнечно. Наверху она нежнее, потому что башня идет от мощного нижнего яруса к стройному и легкому верхнему.

Я кивнул. Именно так и было в архитектурно-историческом очерке.

— А в 1975 году на Ивановской площади при раскопках на глубине семи метров был найден меч. Находят в Кремле шлемы, обрывки кольчуг, стремена. Или вот здесь же рядом, возле Успенского собора, археологи отрыли посуду Золотой Орды.

Мы медленно поднимались, беседовали. И была тишина. Башенная. И только ходики…

— Как здорово, — сказал я.

— Что?

— Ходики. Слышны и сюда.

— Вам кажется. Хотя… — Петр Ефимович остановился, прислушался.

Но тут опять раздался телефонный звонок. Его-то Петр Ефимович услышал четко. Вынужден был вернуться.

Я остался один в верхнем помещении. Начал переходить от окна к окну. Узкие, углубленные в толще стен дозорные окна. Дальше — завершающий постройку барабан, луковичная глава «сочная и круглая по форме из вызолоченных на огне листов меди». Это из старого путеводителя. Теперь я знал — купол покрыт сусальным золотом: оно-то и хранится в сейфе у Петра Ефимовича.

Я видел сквозь узкое углубленное дозорное окно соборную площадь, Москву-реку и на противоположном берегу Москвы-реки — здание и парк нашего бывшего лицея — школы № 19 имени Белинского. Отсюда мы, прямо из нашего первосония… в июне ушли, кто — в жизнь, кто в смерть. По судьбе.

Совсем недавно мы с Викой на рейсовом корабле проплыли по Волге до Чебоксар. В Чебоксарах, в здании трахомного института, в годы войны располагался госпиталь. Теперь — снова трахомный институт, но у входа — памятная о госпитале доска. Вика подошла к ней. Я остался в стороне, чтобы не мешать Викиным воспоминаниям: перевязочная на втором этаже, где Вика работала медсестрой с санитаркой Агашей — Агаше было шестнадцать, на год меньше, чем тогда Вике. Обработка ран, накладывание и снятие швов, круговой гипс и гипсовые лангетки. Стирка окровавленных бинтов и глаженье их: бинты экономили. Подготовка тампонов, различных турундочек, салфеток, шитье марлевых масок, часто все по ночам, после отбоя, и первая операция, на которой присутствовала, — ампутация. Это была Викина война.

Я достаю из кармана куртки уровень — подарок Левы Тиунова. Мне дала его с собой Вика. Тихонько ловлю пузырек между отметинами, чтобы успокоиться: я ведь сейчас на вершине Кремлевского холма, на Иване Великом, на вершине кудрявой старопечатной буквы. Но в первую очередь — на стратегической сигнальной башне.

— Оркестр гремит под вашими ногами, — сказал Лермонтов.

И оркестр гремел — ансамбль построек Кремля.

Зинаида Волконская — Пушкину:

— Великий русский поэт должен писать или в степях, или под сенью Кремля…