СТРАНСТВУЮЩИЙ ОФИЦЕР

L., Лерма, Михайло сын Юрьев, Михайло ЛермАнтов, Михаил Юрьевич Лермонтов — «звездная душа… тоскующий поэт… с которым говорили демоны и ангелы» (Бальмонт).

Военный сюртук без эполет, не до верху застегнут, на шее повязан черный платок, «сосредоточенный взгляд, твердость выразительных губ обнаруживают волю».

— Задумчивой презрительностью и страстью веяло от его смуглого лица… — скажет Иван Сергеевич Тургенев.

Смуглое лицо у Пушкина. Смуглое лицо у Лермонтова. Может быть, и не так, или не совсем так, а может быть, и все так — лица у них у обоих были смуглыми.

Товарищ Лермонтова по юнкерской школе Александр Меринский:

— Невысокого роста, широкоплечий, он не был красив, но почему-то внимание каждого, и не знавшего, кто он, невольно на нем останавливалось.

Фельдмаршал Барятинский, ненавидевший Лермонтова, и тот признавал его исключительность.

Несимпатичным людям поэт говорил:

— Ну, как поживаешь, умник! — Улыбка насмешливая, а «полные мысли глаза, казалось, вовсе не участвовали в насмешливой улыбке…».

Когда его любили, он любил и был «кроток и нежен, как ребенок», душа его вмещала огромный мир чувств и стихов. В стихотворении «1831-го июня 11 дня» есть строчки:

…мысль сильна,

Когда размером слов не стеснена,

Когда свободна, как игра детей…

Игра детей. Где она была в его недетском детстве? В его характере преобладало «задумчивое, часто грустное настроение». Грустное. Лермонтов сам себе иногда говорил:

— Ну, как поживаешь, умник?

За стихи «Смерть поэта» его посадили под арест в одну из комнат верхнего этажа здания Главного штаба на Дворцовой площади.

— Под арестом к Мишелю пускали только его камердинера, приносившего обед; Мишель велел завертывать хлеб в серую бумагу и на этих клочках с помощью вина, печной сажи и спички написал несколько пьес. — Это Аким Шан-Гирей, троюродный брат Лермонтова.

Резкий непрерывный ветер. Обыск в квартире. Главный штаб. Допросы. Жандармы. И все за то, что отомстил за Пушкина.

Высочайшее повеление: «Лейб-гвардии Гусарского полка, корнета Лермонтова… перевесть тем же чином в Нижегородский драгунский полк…», в район Кавказа. Тот самый полк, с которым Пушкин в 1829-м провел окончание турецкой кампании. Надо же — поэты побывали в одном полку! Только с разницей в восемь лет.

Затем Лермонтов был переведен под Новгород в Гродненский гусарский полк, в эскадрон, которым прежде командовал декабрист Лунин — честь, польза, Россия!

Это первая ссылка Михаила Лермонтова.

Я на Дворцовой площади попытался представить себе, где напротив Зимнего дворца в бывшем помещении Главного штаба на верхнем этаже комната, в которой сидел арестованный Лермонтов. В подъезде, у дежурного спросил разрешения войти в здание.

Коридоры, комнаты — «Оргэнергострой», «Гидросантехпром», «Главниипроект», «Отдел юстиции». Это в левом крыле здания. В правом крыле — другие учреждения. Тоже спросил разрешения, объяснил, по какой причине хочу войти.

Наконец выбрал комнату. Знаю, что все это условно, даже более того — произвольно. Во всяком случае его, арестованного, вели по длинному коридору этого здания. И был он корнетом, и был совсем еще молод.

— Ликуйте, друзья… На пиру этой жизни, как здесь на моем, не робейте, — написал в семнадцать лет и оставил «в отрывках, в набросках».

Находясь под стражей, долгие часы смотрел в окно на Александровскую колонну, смотрел на венчавшего ее вершину ангела с высоко воздетой рукой, смотрел уже как поэт, написавший стихи на смерть другого поэта, которые потрясли не только друзей гусар, но и всю Россию!

…Петербург. Раннее название «Парадиз». Людей слали сюда, «на край света», в болота, строить в «жестокую погоду» город. Они бежали в пути. Их ловили, возвращали в «двоешных цепях», чтобы исключить вторичный побег.

Лермонтов точно чувствовал на себе эти двоешные цепи. Постоянно.

С первых лет постройки Петербурга балконы, заборы обтягивались полотном — канифасом, чтобы город был нарядным. Жизнь белого канифасного города часто была для Лермонтова одета в черное.

Нет, не любил он столицу. И это по мере того, как прозревал, по мере того, как видел и познавал людей, в торжественно белеющих дворцах. Случалось, говорил о Петербурге и Пушкин: «Дух неволи, стройный вид, свод небес зелено-бледный, скука, холод и гранит».

За дуэль в феврале 1840 года с французским подданным де Барантом на Парголовской дороге (одно из предположений — отстаивал имя Пушкина) вторично был арестован и заключен в Ордонанс-гауз.

Резкий непрерывный ветер. Вновь допросы. Комиссия военного суда. Оскорбительное отношение генерала Бенкендорфа. И вновь ссылка на Кавказ — в «теплую Сибирь», в Тенгинский пехотный полк, в действующую армию.

Рукой императора резолюция перевесть и быть по сему.

Если идти по Невскому проспекту по левой стороне вверх, по направлению Московского вокзала, то надо свернуть на Садовую улицу, и тогда увидите плотное трехэтажное здание казарменного типа, дом № 3, — Ордонанс-гауз. Он самый. Сюда к Лермонтову приходил Белинский, после чего назвал Лермонтова русским поэтом с Ивана Великого.

Из Ордонанс-гауза Лермонтова перевели на Арсенальную гауптвахту. Это Литейный проспект. Здание старого Арсенала разрушили, новое сохранилось. Здесь — центральные артиллерийские офицерские курсы. Офицеры-артиллеристы, будучи на курсах, вспоминайте офицера Лермонтова, находившегося на этой улице, на Арсенальной гауптвахте под военным арестом.

А знаете, где до сих пор сохраняется его офицерская сабля? Его офицерские эполеты? На Васильевском острове, в музее Пушкинского Дома. Там же сохраняется и его знаменитый карандаш в камышовой трубке, которым он писал стихи и рисовал.

Однажды нарисовал «вид разъяренного моря» — море топило великодержавный город зловещей эпохи. Так эпоху определил Герцен. Топило, срывая с якорей плашкоутные наплывные мосты через Неву, срывая штандарты и флаги, роняя шпили и купола, разваливая дворцы и Петропавловскую крепость. И только оконечность Александровской колонны с венчающим ее ангелом поднималась над стихией.

Ангел или лермонтовский Демон? Нет, не любил он Парадиз.

…Данзас, который оказался на Кавказе тоже в значительной степени потому, что отстаивал честь Пушкина, хотел, чтобы Лермонтов служил в его батальоне — командиром взвода мушкетерской роты. Но Лермонтов добился назначения в оперативный чеченский отряд генерала Галафеева, с которым совершил опасный боевой поход из крепости Грозной в Чечню. Принимает участие в перестрелках, в сражении в ущелье Хан-Калу, в боях в районе селения Дуду-Юрт, Чах-Гери, в штыковой атаке у Ахшпатой-Гойте. Это из журнала военных действий генерала Галафеева.

Университетскому товарищу Алексею Лопухину сообщал:

«Может быть когда-нибудь я засяду у твоего камина и расскажу тебе долгие труды, ночные схватки, утомительные перестрелки, все картины военной жизни, которых я был свидетелем».

Лермонтов первым реалистически точно написал человека на войне: «Стоял кружок. Один солдат был на коленах; мрачно, грубо казалось выраженье лиц, но слезы капали с ресниц, покрытых пылью… На шинели, спиною к дереву, лежал их капитан. Он умирал…»

Тенгинский полк действовал на самых опасных участках. Кавказские пули, кавказские шашки.

11 июля 1840 года. Сражение при Валерике. Валерик — название реки. Там разыгралось многотысячное кровавое сражение.

«Тенгинского пехотного полка поручик Лермонтов, во время штурма неприятельских завалов на реке Валерик, имел поручение наблюдать за действиями передовой штурмовой колонны и уведомлять начальника отряда об ее успехах, что было сопряжено с величайшею для него опасностью от неприятеля, скрывавшегося в лесу за деревьями и кустами, но офицер этот, не смотря ни на какие опасности, исполнял возложенное на него поручение с отменным мужеством и хладнокровием и с первыми рядами храбрейших солдат ворвался в неприятельские завалы». Донесение начальника отряда генерала Галафеева.

«Скликались дико голоса… А вот и слева, из опушки, вдруг с гиком кинулись на пушки; — и градом пуль с вершин дерев отряд осыпан. Впереди же все тихо — там между кустов бежал поток. Подходим ближе. Пустили несколько гранат; еще подвинулись; молчат… То было грозное молчанье, не долго длилося оно… Вдруг залп… Вон, кинжалы, в приклады! — и пошла резня. И два часа в струях потока бой длился. Резались жестоко, как звери, молча, с грудью грудь, ручей телами запрудили. Хотел воды я зачерпнуть… (и зной и битва утомили меня), но мутная волна была тепла, была красна».

За это сражение Михаил Лермонтов вначале был представлен к ордену Владимира IV степени с бантом. «Испрашивается о награде: прикомандированному к кавалерии действующего отряда Тенгинского пехотного полка поручику Лермонтову». Командир корпуса снизил представление до ордена Станислава III степени.

Ранен Руфин Дорохов, командир сотни отборных бойцов-добровольцев. «Сотня», или команда охотников, занималась разведкой, тайными вылазками, ночными рейдами. Ее «отличали отвага, удальство, преданность командиру, презрение к огнестрельному оружию».

Командир Руфин Иванович Дорохов, сын героя Отечественной войны, знаменитого партизана генерал-лейтенанта Ивана Семеновича Дорохова.

Руфин из «породы удальцов», воспетых Денисом Давыдовым. Неоднократно «за участие в дуэлях и буйное поведение» разжаловался в солдаты, но каждый раз «исключительными подвигами» добивался возвращения ему чина. Писал стихи и пьесы. Был знаком с Пушкиным.

Лермонтов, как особо отличившийся в бою при Валерике, назначен на место раненого Руфина Дорохова. «Отказавшись от всяких удобств, он вел тот же образ жизни, что и они (солдаты. — М. К.), спал на голой земле, ел из общего котла, небрежно относился к соблюдению формы и своему внешнему виду».

Из письма к А. Лопухину: «Я получил в наследство от Дорохова… отборную команду охотников… это нечто вроде партизанского отряда…» И сборы его никогда не были продолжительными, как и у Дениса Давыдова, — без чванных речей: взнуздай, садись, пошел…

И отборная бесстрашная «сотня» поверила ему и приняла нового командира и называлась теперь «Лермонтовская». Она «…как блуждающая комета, бродила всюду, появляясь там, где ей вздумается, в бою она искала самых опасных мест…».

Князь Владимир Сергеевич Голицын, командующий кавалерией, считал Лермонтова достойным Дорохова, достойным командиром «сотни», блуждающей кометы.

— Всегда первый на коне и последний на отдыхе.

— Действует с отличною храбростью и знанием военного дела, — говорили о нем друзья.

Полковник Голицын представил Лермонтова к золотой сабле с надписью «За храбрость», а это значило бы, что возможно возвращение в гвардию. После гибели Лермонтова Владимир Сергеевич Голицын скажет:

— Россия лишилась прекрасного поэта и лучшего офицера.

В Ленинграде, в музее артиллерии и инженерных войск (Кронверкский арсенал Петропавловской крепости), выставлено золотое оружие — сабли, на которых написано «За храбрость». Выставлены и давно смолкнувшие георгиевские трубы, тоже «За храбрость». Ленты на трубах уже как пчелы: оранжево-черные, и уже потускневшие серебряные кисти.

Хочется сказать словами древнего текста: «…смятутся трусливые, а дух храбрейших дышит, где хочет». Почтим честью Россию!

Лермонтов не получил ни ордена Станислава III степени, ни золотой сабли. Министерство Военное Департамент Инспекторский Отделение 3 стол 1: «Государь император, по рассмотрении доставленного о сем офицере списка, не изволил изъявить монаршего соизволения на испрашиваемую ему награду». Да, он не будет «иметь утешения» носить красную ленточку, когда наденет штатский сюртук, сообщал друзьям Лермонтов.

Император отказал поэту в личной храбрости, распорядился: дабы поручик Лермонтов непременно состоял налицо во фронте, и чтобы начальство отнюдь не осмеливалось ни под каким предлогом удалять его от фронтовой службы в своем полку.

А поэт во всем был бесстрашен — и в бою, и в стихах. Стихи для него — тот же бой.

Бальмонт отметил, что стихи Лермонтова — кинжал. И Лермонтову подарили на Кавказе кинжал. Он, наряду с шашкой с серебряным подчернением и пистолетом с золотой насечкой, будет значиться в описи вещей, оставшихся после убитого на дуэли поручика Тенгинского пехотного полка. Будут в описи еще — три пары мишурных эполет, черкеска простого черного сукна. Поношенный мундир и фуражка. Черные шейные платки, которые он так любил носить.

Лермонтов устал, небрит, обозначились небольшие бакенбарды; военный сюртук не до верху застегнут, фуражка измята протекшим тяжким сражением. Тяжкое сражение и во взгляде лермонтовских, измятых сражением глаз. Хороший художник барон Дмитрий Пален сделал карандашом портрет Лермонтова — человека на войне, войне беспрестанной и кровавой. Лермонтов сказал о себе, что судьба послала ему общую армейскую наружность. И ходил он чаще всего на войне в армейском сюртуке без «гладкой меди эполет». Константин Мамацев, с которым Лермонтов вместе служил у генерала Галафеева, вспоминал:

— Я хорошо помню Лермонтова и, как сейчас, вижу его перед собою, то в красной канаусовой рубашке, то в офицерском сюртуке без эполет, с откинутым назад воротником и переброшенною через плечо черкесскою шашкой, как обыкновенно рисуют его на портретах.

«Повсюду стук, и пули свищут, повсюду слышен пушек вой, повсюду смерть и ужас… в горах, и в долах, и в лесах… И гул несется в небесах. По-малу тихнет шумный бой, лишь под горами пыль клубится… и в стане русском уж покой… Лишь только слышно: к т о  и д е т, лишь громко  с л у ш а й  раздается… Лишь изредка мелькнет, блистая, огонь в палатке у солдат. И редко чуть блеснет булат…»

Лермонтов лежит в стане русском на ночном лугу, на стоге сена, завернувшись в бурку, заложив руки под затылок, чтобы глядеть в поднятое высоко небо, как оно горит лампадами звезд и как луна по синим сводам странствует одна. Он отдыхал от войны. Это его покой, его уединенье. Естественный строй души, чудная молитва, когда «верилось и плакалось».

Потом, переполненный страшной силой, резко сбросив бурку, покидал мирный луг, отвязывал коня, набрасывал на него маленькую попонку и пускался вдаль из русского стана, пугая казаков-пикетчиков.

В юнкерской школе в манеже упал с лошади и серьезно повредил ногу, но это не помешало ему остаться отличным наездником. Отчаянным. Одного из лучших его коней звали — Парадёр, а последнего — Черкес.

Любил коней за их пылкость и волю к простору, за их верность. Рисовал на страницах альбомов, «Юнкерской тетради», на отдельных листках; рисовал скачущих, с прямыми как стрела спинами, вставших на дыбы, бурных, рвущихся из-под седла или уже спокойно ведомых под уздцы, изможденных скачкой, стремительностью, простором. Рисовал и кибитки, запряженные тройкой или четверкой коляски, экипажи, конных уланов с пиками и стреляющих на скаку черкесов; сценки в манеже, лагерные учения, смотры, маневры.

Много коней и в его произведениях. «В последний раз Гудал садится на белогривого коня». «Горяч и статен конь твой вороной!» Печорин любил скакать на горячей лошади по высокой траве, против пустынного ветра.

Кони плывут: «плывет могучий конь». И снова мчатся, летят в нетерпении, необъезженные, дикие, так что кремни брызгами тоже летят из-под копыт. «Блажен, кто посреди нагих степей меж дикими воспитан табунами; кто приучен был на хребте коней, косматых, легких, вольных… от ранних дней носиться; кто, главой припав на гриву, летал, подобно сумрачному Диву… чувствовал, считал, как мерно конь о землю ударял копытом звучным…» Луна свой взор к нему склонила, и казалось, «упрекала в том, что человек с своим конем хотел владычество степей в ту ночь оспоривать у ней!».

И Лермонтов один среди лампад небесных под — ним был «весь в мыле конь лихой… питомец резвый Карабаха» — устремлялся навстречу опасности, чтобы унять беспокойные мысли, развеять горесть сердца.

Летел по высокой траве на некованом коне, без седла, припав на гриву; сам в черкесской мохнатой шапке, в красной канаусовой рубахе, безоружный и отчаянный. Мчался… в пространстве голубых долин, как ветер, волен и один.

Рисовал коней и Пушкин. И тоже любил скакать верхом «сколько душе угодно». Любимую лошадь Пушкина звали Женни.