МАЭСТРО ВЕРДИ

Совсем недавно Вике попалась книга о Верди итальянского писателя Джузеппе Тароцци. В книге были использованы неизвестные ранее документы и письма композитора, «что позволило Тароцци создать наиболее яркий и достоверный портрет Верди». Нас всегда поражало, как Лева был похож на почитаемого им маэстро — характером, поступками, устремлениями. Тот портрет Верди, который мы храним, был сделан Левой в тяжелый год: «Верди Дж. Л. Федотов, 2/XII-37». Может быть, был сделан как защита от ненастья: из дома начали уезжать друзья, первым — Артем Ярослав, потом — Юра Трифонов…

Писатель Джузеппе Тароцци о композиторе Верди:

— Ему нужны были солнце, книги и музыка; воздух и небо.

И Левке нужны были солнце, книги и музыка; воздух и небо. К солнцу он выходил на набережную, стоял и смотрел на любимый Кремль, и каждый раз не выдерживал и начинал рисовать его, хотя бы на своих маленьких карточках, с которыми не расставался. Что касается книг? На бывшей Воздвиженке (проспект Калинина), напротив Библиотеки имени Ленина, на углу, где теперь подземный переход, был прежде небольшой букинистический магазин. Левка в магазине пропадал часами — листал старинные издания: его волновала их фолиантность. В этих книгах содержалось время, содержалась судьба. И когда мать из весьма скромного заработка костюмерши детского театра выделяла Левке небольшую сумму или родственники дарили на день рождения, Левка спешил в этот магазин. Последнее, что он там купил, двухтомник «История Земли». Музыка? Она была в нем постоянно. Воздух и небо? Недаром он любил акварель.

Тароцци о Верди:

— Он даже не выходит, чтобы поесть что-нибудь, доволен галетой, намоченной в воде.

Еда для Левки — простая формальность, жизненная необходимость, и не более того. Еда может быть предельно простой. Однажды предложил Салику совсем суперпростую:

— Будем есть муку с сахаром.

У Верди было всего два костюма — один для зимы, другой для лета. Когда надо было одеваться потеплее, он брал старый отцовский плащ. Обуви только одна пара.

«Пусть на мне будет простая рубашонка, но если она будет опрятна, мне ничего больше не надо». Это Лева Федотов. В самый отчаянный мороз Левка надевал бушлатик. Обувь? Суконные на кожимите ботинки, самые простые. Летом — сандалии. Тоже — самые простые. Лишние одежды — «хламиды», «тюрьма».

— Охота вам, мошенники, таскать на своих телесах такую хламиду, как пальто! — выговаривал он друзьям.

Однажды мать умолила надеть теплое пальто. Уступил, надел. Но тут же друзьям заявил:

— Клянусь сатаною, дьяволами и одной третью черта, что завтра я уже эту тюрьму носить перестану.

Значит, в крайнем случае — бушлатик и не теплая шапка, а кепка. Перчаток и вовсе никогда и никаких. Тароцци о Верди:

— Его дни так заполнены занятиями, что времени не остается больше ни на что.

Лева:

— У меня все дни заполнены только моими занятиями.

Выходных Левка не признавал. Один из его планов на несколько дней работы: уроки, гуляние, составить конспекты по Бельгии, Голландии, Франции, экономической географии Англии, Германии. Музыка, роман, и завершает план — дневник. Дневник он писал иногда до поздней ночи. Это его «ночные беседы», которые он проводил в полной тишине и в полной сосредоточенности. Беседы веселые, гневные, философские. Масштабные и бытовые. Беседы-надежды, беседы-воспоминания.

Верди:

— Будущее — это нечто важное, к чему нужно устремляться немедленно, не теряя ни минуты.

Левка из всех наук, которыми увлекался, выбирает для устремления в будущее биологию и геологию. Это поначалу.

Тароцци о Верди:

— Встает в пять утра, скромный завтрак и сразу же за фортепиано, за ноты.

Левка вставал очень рано и часто до школы садился за фортепиано. Звук инструмента никому не мешал: стена, у которой стояло пианино, граничила с подъездом.

Верди:

— Ненавижу бесполезное в любой форме.

Лева:

— Зачем меня заставляют заниматься тем, что мне никогда не пригодится? Это же бесполезная трата времени!

И… белые, сжатые кулаки. Это относилось к «мертвым урокам», к схоластике.

Тароцци об опере «Аида»:

— «Аида» — это страстный гимн юности. В ней маэстро удалось увязать прирожденные силы души и гарибальдийскую доблесть своего вдохновения. После премьеры оперы в «Ла Скала» газета «Иль Троваторе» утверждала, что надо торжественно увековечить память об этом спектакле, передав в самый величественный из всех храмов, возведенных в честь оперного искусства, прославленное имя Верди.

Мы с Викой были в «Ла Скала». В пустом зале. Постояли. На бархатном барьере ложи увидели металлическую висюльку, которая, очевидно, оторвалась от драпировки. Одна из сотен висюлек, которыми была украшена драпировка. Висюлька-лепесток теперь у нас дома: в память о Левке, о его любви к «Аиде». В память о том, что здесь, в этом театре, в Италии, состоялась премьера «Аиды», и отсюда, как написала итальянская газета «Иль Троваторе», надо было передать имя Верди в самый величественный из всех храмов, возведенных в честь оперного искусства.

А это из Левиных общих тетрадей:

Так как у нас не работала вторая линия, по которой передавали «Аиду» (эта линия, как на грех, часто у Левки ломалась), то мне пришлось отправиться к Мишке, где я и прослушал всю оперу. Ну что это за опера. Ведь в ней участвуют прямо-таки живые люди. Не каждый композитор мог бы написать оперу так, как написал Верди свою «Аиду». Да, только благодаря «Аиде» я понял оркестровку. Верди не совал инструменты один за другим, лишь бы чтобы сказать, что, дескать, его опера заключает в себе все возможные формы оркестровки, а он подбирал инструменты со вкусом и удивительной тонкостью. Разве это не душераздирающий момент, когда предстают перед фараоном униженные пленники и Аида, увидев среди них своего отца, с криком бросается к нему. Слушая всегда этот отрывок, я начинаю дрожать, как дрожит бедный щенок под дождем. Это одно из лучших мест оперы!

…«Аида» — это Левин гимн! Марш! Соло его трубы! Но это и тихий «огонечек», потому что сам маэстро Верди сказал:

— Художник должен вглядываться в будущее, искать в хаосе новые миры. И если на этой дороге он увидит в самой дали огонечек, пусть его не пугает мрак, который окружает его, — надо идти прямо, а если даже придется упасть несколько раз или споткнуться, нужно подняться и снова идти только прямо.

Лева не пропускал ни одной трансляции «Аиды» или «Трубадура». Но главной всегда оставалась «Аида». Лева записал ее нотами по слуху, без ошибок, и никто этого в наше школьное время не узнает. Я помню одно, что у него часто не работал репродуктор на второй программе, и Лева приходил ко мне. Дело в том, что мой отец сам собирал радиоприемники. Занимался и звукозаписью — был у него так называемый шоринофон: запись производилась алмазным или сапфировым резцом на отмытую от эмульсии кинопленку. При этом надо было пинцетом беспрерывно убирать стружку. Сделал телевизор. Экран — со спичечный коробок или даже меньше. Вращался за «спичечным экраном» картонный диск с нанесенными на нем по кругу маленькими отверстиями. Сзади горела какая-то особая лампа. Когда диск вращался, отверстия на нем как бы являли собой частоту телекадров, что ли. И луч попадал на «спичечный экран». Я объясняю так, как мне запомнилось с детства. На «спичечном экране» мы с Левкой и Олегом, вопя от радости, впервые увидели телепередачу. Выступала Агния Барто. Мы ее, правда, не столько видели, сколько знали, что это должна быть она. Уже теперь, незадолго до ее смерти, я спросил у Агнии Львовны, помнит ли она свое первое выступление по телевидению? Засмеялась и сказала: «Лицо намазали чем-то невообразимо черным!»

Из дневника:

В восемь часов вечера я был уже у Мишки и начал слушать «Аиду». План я сделал весь, сидя со своей маленькой карманной книжечкой у приемника с наушником в руке. Я тут же непосредственно следил за оркестром и певцами. Записывал план одного действия за другим. То, что можно было писать словами, я писал словами, а мотивы, которые нужно было изобразить как-то иначе, я записывал графически, в виде кривых линий. Теперь у меня будет всегда со мной вся «Аида».

Кусочек такой графической «Аиды» удалось разобрать на уцелевшем кусочке серой школьной промокашки, на которой проведена прямая осевая линия, и на ней — чернилами — кривая вверх и вниз. И сделана надпись: «Аида». Может быть, одна из звуковых волн оперы? Промокашка сейчас передо мной. Я знаю, что в Ленинграде, во время каникул, Лева наконец-то увидел настоящую партитуру «Аиды». Достали родственники в музыкальной библиотеке. И он познакомился с полной партитурой оперы. Читал ее несколько дней. На промокашке появится запись: «Отвез «Аиду». Это он вернул партитуру в библиотеку. Вскоре и сам вернулся в Москву: кончились зимние новогодние каникулы и сказочно-прекрасный Ленинград.

Со школой у Левы отношения были не однозначными. Для него имело решающее значение — компетентность учителя, его доброта и отзывчивость, уважение к ученику. Предельно критичным был Лева к предметам и программам, которые, как он считал, устарели, отжили и которые попросту съедали время, отпущенное человеку на активную творческую деятельность. Лева не просто дорожил своим временем, а страстно дорожил, и негодование его тоже было страстным.

Ведь сколько раз я сам должен был бросать интересующие меня занятия и дела, в которых я с упоением забывал все, в которых я вырастал, жил, чтобы тратить золотое время на надоедливые занятия, которые мне были совершенно не нужны. С какой жалостью и состраданием, возясь с сухими учебниками, я смотрел на свои остальные, жаждущие продолжения, любимые дела! Разве это образование? Разве при таком отношении к делу и при таком положении можно забрать хоть что-нибудь в голову? Никогда! Это — тюрьма!!!

Лева ставит три восклицательных знака. И еще — обратите внимание на то, что слово «тюрьма» у Левы — это предел всему: ненужная одежда, ненужные схоластические занятия, бездеятельность, бездуховность. Читая теперь Левины записи о школе, о преподавании в ней, мы поражались: как же все современно! Нынешняя школьная реформ, преобразование учебного процесса, продиктованные временем, — Левины строки, почти полувековой давности, они ведь об этом! Строки опять же мальчика, ученика.

Нужно знать многое. Но если эти знания до самой смерти твоей не дадут тебе ничего полезного и не смогут быть помощью твоему основному делу, то они тогда и не нужны!!! (Опять три восклицательных знака.) Но знать только для того, чтобы держать груз в голове, как пустой балласт, а не иметь возможность применять его, это — рабство, тупое преклонение перед наукой. Зачем же тогда человечество имеет лозунг — без практики наука не существует! В школе мы больше получаем такие знания, которые без практики в жизни все равно забываются, а, следовательно, большая часть времени проходит зря… А ведь если бы в школах было все целесообразно и соответствовало здравому изучению только необходимых знаний для всех, а потом изучение нужных и полезных знаний для каждого в отдельности ученика, в связи с его склонностями и взглядами на научную работу… взглядами на будущее и здравому интересу… то разве приходилось бы учителям ставить плохие отметки и драть горло на баловавшихся воспитанников? Не все зависит от учеников, кое-что зависит и от самого построения учебы в школе!.. Я за разносторонние знания только в том случае, когда из всех их можно извлечь пользу, когда они по крайней мере дополняют друг друга и взаимно помогают. Видимые же разносторонние знания, без применения и пользы от них, это не знания, а… пустота!

Вот так категорически завершил Лева полемику о школьном образовании тех лет. У меня впечатление, что не померкли от времени эти Левины строки и переживания. А любимыми учителями Левы всегда были наш классный руководитель Василий Тихонович Усачев и Давид Яковлевич Райхин.