ЗИМНЯЯ КАРЕТА

— Кто ж того не знает, что венчался он у нас. — Вахтер Петр Иванович Козлов так именно и сказал: «у нас». Мы с вахтером стояли в храме Большого Вознесения со стороны Вознесенского проезда. Был февраль месяц, день свадьбы Пушкина.

— Значит, от прежних времен в здании ничего не сохранилось? Ни кусочка лепнины, росписи, орнамента?

— Ничего, — говорит Петр Иванович. — Вы шли и надеялись?

— Надеялся. В какой-то степени.

— Здесь научное учреждение.

Передняя часть помещения занята трансформаторами, реостатами, конденсаторами, большими, выкрашенными в яркую краску рубильниками; висят, прогибаются тяжелые кабели, связки белых и коричневых изоляторов. А по стенам висят графики каких-то модулей и функций. Перед местом бывшего алтаря укреплены два огромных, отблескивающих медью шара на длинных стальных штангах; один шар — снизу, другой спускается сверху из-под купола.

— Рождают гром и молнии, — сказал Петр Иванович. — Лаборатория. Электрическая.

Я подумал — два шара-ока.

Иду по узенькой, каменной, изношенной временем лестнице — поднимаюсь внутри кубического объема церкви, прорезанного окнами без наличников, — иду в кабинет к профессору. Он уже узнал о моем появлении в его электрических владениях. Встречает на пороге небольшой сводчатой комнаты, внутри которой в полном достатке представлена самая обычная конторская мебель. Владимир Ильич Левитов, доктор технических наук, заведующий лабораторией высокого напряжения, — плотный, рослый, волевое и даже суровое лицо, в котором, на мое счастье, я все же прочитываю расположение к моему поступку, хотя и проник я в запретные научные владения.

— Хотите увидеть храм таким, каким он был?

Непонимающе гляжу на профессора.

— Разве возможно? Вахтер мне сказал, что ничего, к сожалению, не сохранилось, ни единой детали.

Профессор теперь с удовольствием глядит на меня.

— Хотите увидеть? — повторяет вопрос.

Что-то заведующий лабораторией замышляет, но что, не пойму.

Я кивнул — хочу. Как можно не хотеть такого? За этим и пришел, проник. Профессор показал рукой, чтобы я располагался в его кабинете, а сам ушел.

Окна кабинета были на две стороны: одно — на площадь Никитские ворота, другое — на улицу Герцена. На здании висела общегородская табличка, оповещающая о названии улицы и порядковом номере строения: «Ул. Герцена, 36».

Вернулся профессор, в руках — пачка фотографий.

— Вот! Извольте! — не без удовлетворения произнес он и хлопнул передо мной о стол фотографиями. — Чем не день свадьбы поэта!

Я разложил снимки, их было с дюжину. Профессор сел рядом, он торжествовал.

— Вот вам мраморные колонны с капителями. Росписи. Композиции фресок — праздник рождества Христова и Богоявления, по-моему. Резьба по дереву. Позолота. Апостолы и Святитель. Главный иконостас.

— Откуда у вас фотографии?

— Отыскали очень старые негативы. Сумели. Может быть, сделаем альбом. По-моему, Пушкин не дожил до изобретения фотографии года два или три.

Я перебирал четкие, хорошие снимки. Колонны. Пилястры. Большие свечи в больших напольных подсвечниках. К центральной части иконостаса — четыре ступени. Перед ступенями — тонкие перила с шишечками, очень напоминающие лицейские перила на лицейском крыльце. Над иконостасом, как и положено, вырезанный из дерева и позолоченный пучок солнечных лучей. Огромная люстра, и в ней длинные тонкие свечи. Я насчитал двадцать четыре свечи, это которые были видны. Так что люстра, будто цветущий каштан, цвела под пучком солнечных лучей.

— Подарите мне фотографии, профессор! Вы себе еще напечатаете.

Очевидно, в моем голосе столько было беспредельной просьбы, что Левитов сказал:

— Берите. Но за это вы возьмете меня к Пушкину на Арбат.

— Но вы можете ехать вместе с ним. Вы же сейчас хозяин Большого Вознесения!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И что же — катит по Москве свадебная в цветах карета. Звенят бубенцы, гремят колокольцы. Дорогу свадебной карете, ее бубенцам да колокольцам, ее праздничному вихрю. Пушкин и Наталья Николаевна — теперь госпожа Пушкина — едут, скачут от Никитских ворот, от Большого Вознесения на Арбат. Впереди уже проехали, проскакали Петр Андреевич Вяземский с одиннадцатилетним Павлушей и Павел Воинович Нащокин.

Квартира на Арбате готова к семейной жизни поэта.

Пушкин — магическое имя, — конечно, в одном фраке, потому что «пылкое воображение стоит шубы», а фрак, может быть, и нащокинский, в котором и сватался. Наталья Николаевна — лучезарная красота — укутана, увернута в пуховые шали и в голубого бархата шубку, спрятана от мороза и снега вместе со свадебным ожерельем. Глаза зеленовато-карие, светлые и прозрачные. Карин… Кариан… Наташа… Таша… Она же — сестра самой Дидоны. И миледи Байрон, а он Байрон Сергеевич… Только что так назвали, когда над их головами держали свадебные венцы и когда во все Большое Вознесение, среди колонн, горел, сверкал огромный венец огромной люстры.

А карета едет, кони бегут, выплясывают, колеса крутятся, гремят, поют бубенцы, и колокольцы-гормотунчики, и колокола где-то.

…Шитая золотом и серебром праздничная одежда церковнослужителей, пылающее многорядье золотых свадебных свечей, свадебные цветы и песнопения, сверкание начищенной меди и ароматных углей в кадилах и только что отзвучавшее во весь храм торжественное возглашение: «Спожити им в единомыслии… брак честне и ложе нескверное», и было преподано благословение: стена чистоты и жизнь целомудренная. Как-то наведутся теперь дни? У кого узнать, как надобно жить в единомыслии и целомудрии ей, совсем молодой барышне, с первым поэтом России? Потом она будет искать эту стену чистоты, будет стоять на коленях, жечь простую свечу перед иконой Божией Матери и молиться в этом же Большом Вознесении, в такой же зимний час. Стоять на холодных плитах храма, изнемогшая, отягченная несчастьем и не помышляющая о себе. А пока что на Наталье Николаевне счастливое свадебное ожерелье. Жемчужины приятно облегли шею — теплые, живые. И сопутствовали ей теплое, живое благословение и послушание.

Белым-бело на Арбате от снега, мягко блещут купола Николы на Песках. Где-то в окне промелькнул отблеск огня в камине, сверкнул уголок бронзовой рамы. Флигели, сарайчики, магазины, лавки, лотошники, торгующие золочеными орехами и детскими бумажными дудочками, стекольщики с «деревянными портфелями». Постовой в башлыке. Команда фонарщиков в ватных «пиджаках», фартуках, с ведрами, лейками и лестницами: им надо вычищать от снега фонари перед вечером, заправлять маслом. Дворники разравнивают ухабы. Где-то играет клавесин, где-то — гитара. Любопытные задерживаются — узнают сидящего в карете Пушкина. Да и как не узнать-то его, еще совсем недавно лихо, по-холостяцки разгуливавшего по Арбату и по Тверскому бульвару. Фанфарада!

Подъехали к дому. Их уже ждали: зажгли на крыльце бумажные шнуры — встречают молодых. Пушкин выводит из кареты, сперва на откидную лесенку, потом — на очищенное от снега крыльцо Наташу. Все любуются веселостью и радостью поэта и его молодой женой, «расписной картиночкой». Из сеней навстречу очень гордый, очень важный выходит с образом одиннадцатилетний Павлуша Вяземский.

— Ну что, мой распрекрасный, — говорит поэт. — Кажется, все ясно. — Пушкин хохочет: — Кончился тверской ловелас с чертовски черными бакенбардами. Кончился житель больших дорог!

А смеяться Пушкин умел и любил.

— Рассмеялся своим детским, звонким смехом, — вспоминает писатель Владимир Соллогуб.

— Смеялся заразительно и громко. — Это жена Нащокина Вера Александровна.

Поэт и драматург Алексей Степанович Хомяков:

— Когда Пушкин хохотал, звук его голоса производил столь же чарующее действие, как и его стихи.

Цыганка Таня:

— Как примется вдруг хохотать! Иной раз даже испугает просто… Прямо помирал со смеху.

— Он же был охотник до смеха. — Это Гоголь.

Сдерживается, но потом все же хохочет в ответ Павлуша, неизменный и самый юный друг Александра Сергеевича.

— Надеюсь, душа моя Павел, ты сегодня не будешь ни с кем боксировать?

Пушкин учил Павлушу боксировать, и Павлуша так пристрастился к этому упражнению, что на детских балах вызывал желающих и нежелающих боксировать. Вызывал даже во время танцев, и его перестали возить на семейные праздники.

В сенях с Натальи Николаевны раздевают пуховые шали, снимают бархатную шубку, и Наташа… как бледный цвет подснежный, на тонкой шее — жемчужины.

Когда потом ростовщикам будет закладываться все, Наталья Николаевна всегда будет сохранять свадебные жемчужины.

На маленьком темно-красном подносе подают Пушкину и Наташе бокалы с шампанским. Сейчас поднос хранится на царскосельской даче. Выпито первое праздничное шампанское, и поэт берет руки Наташи в свои. Не выпускает. Касается ее лица и целует в глаза, будто успокаивает после мороза и снега, свиста и крика кучеров, внимания улицы — фанфарады! Ему нравилось целовать ее в глаза.

Да, она все имела в себе и в муже, но она этого тогда не понимала так, как поняла потом, когда до конца своих дней, сколько бы лет ни прошло, продолжала возлагать на себя смирение, чтобы ни грехов, ни страстей и чтобы никакого нечестия сердца.

Павлуша шагает, провожает в комнаты «во второй этаж» поэта и его жену «в щегольскую (это с точки зрения Павлуши), уютную гостиную». Наталья Николаевна освобождает трен — шлейф, который был заколот для езды в карете, и трен раскрывается у ее ног.

…Неслышным шагом, легче снега, легче времени входит и пушкинская муза. Она знает, что Пушкину уже предсказано магическим шаром-оком, что «умрет от своей жены».

— Будь молода, потому что ты молода, и царствуй, потому что ты прекрасна, — говорит поэт жене.

Все внимание сейчас подарено только ей одной. Муза не вольна сейчас над поэтом.

А потом — крытый белой скатертью стол, белая посуда, белый свадебный обед, где распоряжался Левушка Пушкин, обед под возгоревшиеся воскояровые свечи и с неизменными друзьями по вчерашнему прощанию с молодостью — мальчишнику.

Свой идеал, свою мечту

Он раз а Москве заветной встретил

. . . . . . . . . . . . . .

И счастлив стал и ликовал…

А рок его подстерегал!

Федор Глинка

…Арбат — разрытый, перекопанный. Горы земли, щебня, камней, кирпича, металлической арматуры; бочки с краской, олифой. Грохот лебедок, гул компрессоров и отбойных молотков. Экскаваторы, подъемные краны, самосвалы, бензовозы. Ни один год москвичи пробирались, продирались по Арбату, безропотно преодолевая строительно-реставрационные работы. Но вот стало тихо: Арбат начали мостить специально для него привезенной красноватой и черной плиткой — «арбатский булыжник». Его клали на желтый песок. Несколько месяцев был слышен мягкий резиновый стук резиновых молотков. И на этом новом старом Арбате реставрировался, восстанавливался дом… свадебный дом Пушкина.

В комнатах — тишина. Сверху, с потолка, смотрят херувимы, держат маленькие лиры. В гостиной гирлянда небольших золотых венков над синими шторами, белые, полукруглые, высокие печи, между которыми стоит «полуночная» конторка Пушкина — сколько за ней было написано полуночных стихов!.. Навешены высокие двери с бронзовыми ручками и высокие створки окон. К форточкам привернуты желтые запорчики. Я вспомнил, как совсем недавно знакомый мне паркетчик еще раз протер паркет тряпкой, чтобы я увидел, убедился, какой силы рисунок — черные и брусничного цвета звезды, зубчики, конверты, уголки, квадраты. Некоторые сорта дерева привезены из Мексики.

— Думаю, Александру Сергеевичу понравится, — сказал паркетчик.

Давно снята с белых колонн у лестницы предохранительная бумага, опробованы светильники-жирандоли с хрустальными подвесками. Прошла окончательную проверку кровля, построено на трубе навершие, отделаны чердачные окна. Покрашена решетка балкона. Сам дом — бирюзового цвета, а бирюза — память о тех, кто умер от любви…

У Натальи Николаевны было кольцо с бирюзой. Было кольцо с бирюзой и у Пушкина. Кольцо Натальи Николаевны хранится в Ленинграде. Кольцо Пушкина, к сожалению, потерял Данзас — уронил в снег, и горе Данзаса было беспредельным.

Бирюзовый дом. Новое его пробуждение — Арбат, снег, морозец на стеклах, кажущееся потрескивание дров в печах, звон посуды, скрип дверей, запах закипающего самовара и ранние арбатские сумерки-шорохи, пробравшиеся в дом. В одно из кресел брошены трость Пушкина и большой веер Натальи Николаевны.

— Блажен кто находит подругу — тогда удались он домой… — говорил Пушкин.

Москвою Пушкин был рожден, Москвою был крещен, Москвою был обручен и обвенчан. И брачные венцы до сих пор хранятся в Москве, в собрании Оружейной палаты. Лежат на темно-зеленом сукне. Сплетение лавровых позолоченных ветвей с красными из рубинов бантами, с синими наверху «орехами» и с бриллиантовыми крестами. Низ украшен эмалевыми медальонами, выложен жемчугом и тоже рубинами. Рубины капельками рассеяны и по ветвям лавра, алые капельки на лаврах…

Татьяна Николаевна Бо?рис — хранительница венцов — совсем еще молодая, в красных брючках, почти десятиклассница, рассказывала мне:

— Венцы из церкви Большого Вознесения. По преданию. Клейма мастера нет. Судя по многоцветности, полихромии, скорее всего изготовлены в Москве, в начале XIX века.

— То есть в пушкинское время?

— Да. На медальонах изображены Христос, Богоматерь с родителями, святая Екатерина — всегда чистая, Пантелеймон — всемилостивый, Прокопий, что значит опережающий, успевающий. К нам в Оружейную палату венцы поступили в 1931 году.

— Ровно через сто лет после свадьбы, — заметил я. — Венец, которым венчалась Наталья Николаевна, поврежден: один бант наполовину отломан, — обратил я внимание.

— Не реставрировали, не трогали пока.

— Может, и не надо? На них отражается время.

— Я хочу в Московской патриархии поискать документы Большого Вознесения. Опись имущества, все до конца уточнить. Я ведь историк.

— Может, не надо? Пусть сохраняется предание.

— Устное, — уточнила Татьяна Николаевна.

— А похитить их в семнадцатом году не пытались? — Это я вспомнил ГИЕБХУ и как из Успенского собора похитили патриарший посох.

— Думаю, что пытались. И вывезти за границу. — Потом Татьяна Николаевна сказала: — В стародавние времена венчали на Руси кокошниками.

— И песни пели, как сокол-соколович поймал себе горностаюшку, — добавил я.

Хранятся в Оружейной палате и кареты, правда императорские.

Зимний, снежный, солнечный день. Гости. И какие! Пушкины, Ганнибалы, Гончаровы, Хитрово. Правнук Пушкина Григорий Григорьевич. Ему 72 года. На пиджаке — орден Отечественной войны. Сражался на Курской дуге, освобождал Харьков, Сумы, Николаев, форсировал Днепр. Праправнучка Пушкина Юлия, дочь Григория Григорьевича. Наша знакомая Ксения с двоюродной сестрой Наташей из рода Гончаровых. Наташа, как и Ксения, гидролог. Здесь и Ирина Гончарова — она почвовед, и Игорь Гончаров — кандидат физико-математических наук. И Ганнибалы, приехавшие из Ленинграда, и еще Пушкины, и еще Гончаровы — Маша Гончарова, студентка Ленинградского медицинского института. Ей 20 лет. Сын Ксении Максим, только что получил диплом инженера-строителя. У кого-то в руках книжка Русакова «Потомки А. С. Пушкина». Листают, что-то выясняют, смотрят родословные росписи. Александр Сергеевич и Наталья Николаевна собрали их сейчас здесь всех вместе у себя в гостях на торжество, и они нарядные, праздничные, оживленные. В своих беседах они одновременно и в прошлом, и в настоящем, и в будущем. Корреспондент «Комсомольской правды» Б. Утехин напишет: гости вспоминали, узнавали здесь, в доме, знакомые вещи, многие из которых еще недавно хранились в семьях. Семьях Пушкиных, Ганнибалов, Гончаровых, Хитрово. Кто они сегодня потомки великого поэта? Они разные. Старые и молодые, модно одетые современные люди.

Григорий Григорьевич Пушкин напишет в день открытия музея в моей записной книжке для Натальи Сергеевны Шепелевой, которая заболела: «Наташа! Жаль, что не была. Целую, будет звонок. Гриша Пушкин». Елена Дмитриевна Гутор-Кологривова. Я держу ее об руку: по-прежнему со зрением у нее плохо, но по-прежнему она шутит, смеется:

— Миша, держите меня крепче, чтобы я не упала где-нибудь кучкой!

Специальных очков сделать не удалось.

— Не волнуйтесь, Елена Дмитриевна, я вас поймаю… слухом, — весело отвечаю я. В отношении того, чтобы «ловить слухом», — тоже ее слова, как вы помните.

Потом в доме Елену Дмитриевну усадят в кресло, в котором, возможно, сидел на свадьбе Павлуша Вяземский. Большое, широкое, с откидными полочками по краям. В одной из комнат висит знакомый портрет: Екатерина Николаевна Лопухина-Хитрово — вишневого цвета платье, на рукавах шитье, накинута белая шаль — прабабка Елены Дмитриевны, хозяйка арбатского дома, а сейчас, значит, хозяйка дома Елена Дмитриевна, как единственная наследница. Здесь же и книжка-дневник прабабки: перенесен сюда с Кропоткинской. То, что все эти вещи сохранились, мы обязаны и тете Кате Долгоруковой, двоюродной сестре отца Елены Дмитриевны. О ней часто вспоминала Елена Дмитриевна в наших вечерних беседах по телефону: читать Елена Дмитриевна не могла, смотреть телепередачи не могла, и вот мы с ней беседовали по вечерам по телефону.

Елене Дмитриевне на карточке-приглашении посетить сегодня квартиру Пушкина на Арбате — пишет на память об этом дне Н. Н. Гончарова: «Желаю быть такой же бодрой духом всегда» (она слышала, как Елена Дмитриевна весело говорила: «Держите меня крепче, чтобы я не упала кучкой!»). И ставит подпись: «Праправнучка Н. Н. Гончарова». И Ксения оставляет на приглашении слова приветствия: «Дорогая Елена Дмитриевна, очень счастлива была познакомиться с Вами. Надеюсь на встречу в будущем. С уважением Гончарова-Любомирова». Расписывается и Григорий Григорьевич Пушкин: «На память. Григорий Пушкин». Я прошу Елену Дмитриевну, как правнучку хозяйки дома, тоже расписаться на торжественном билете. Помогаю ей, направляю «руку с шариком», чтобы шарик не сполз с билета. Билет теперь у нас с Викой. Елена Дмитриевна умерла летом 1987 года. Похоронена на кладбище старого крематория, недалеко от Марии Гартунг.

На втором этаже, перед входом в гостиную, выставлены подарки, и среди них — поддужный колоколец Степана Ивановича Николенко; бронзовая скульптура Олега Комова «Пушкин и Наталья Николаевна». Олег Константинович тоже принес ее в дар музею. А в будуаре Натальи Николаевны, у ее портрета, лежит портбукет с орхидеей. Вазы полны гвоздиками, нарциссами, тюльпанами.

Свет, в дополнение к солнцу, разливают люстры, бра, жирандоли. И свет — в хрусталях, в зеркалах, в белых печах, в белых дверях и окнах, в белых колоннах. В собранном по рисункам из эпохи Пушкина и отлакированном паркете. Современные воскояровые свечи.

На старом новом Арбате столпился народ. Конечно, всем сейчас в доме не уместиться, но можно постоять и на улице — праздник в Бирюзовом доме! В этом снеге, в этой бирюзе, в этом солнце был Пушкин.

Ах, на Арбате, возле МИДа, стоит старинный особняк. Стоит, как и стоял когда-то… Перекресток времен.