Добрый наставник

Добрый наставник

С Невского плацдарма я возвращался удрученным. Прежде всего, надо знать, что это за плацдарм: полтора километра по фронту и шестьсот метров в глубину; огонь противника ужасающий, жертвы с нашей стороны огромные: живые не успевали подбирать мертвых, и павшие лежали на правом и левом берегах Невы. На левый берег я переправлялся в одной лодке с майором из разведотдела армии, а на правый доставил его останки, завернутые в плащ-палатку.

Самая главная беда — не удалось решить боевую задачу и прорвать оборону врага.

Разве могло быть настроение радужным?

Политотдел армии ютился в Озерках — до войны очень красивой деревушке, разбросавшей свои дома по живописным бережкам небольшого круглого озера. В одном из домов обретался и я. Отчасти мне повезло: топчан мой стоял рядом с печкой, спать было тепло. Вот я и надеялся, возвращаясь в Озерки: отосплюсь за все бессонные ночи. Следует добавить, что промерз я до костей, был голоден и устал до изнеможения. Поспать у печки — да какое же это блаженство!

Но на моем топчане лежал в шапке и сапогах какой-то незнакомый человек. Спал он мертвецким сном и, как будто в удовольствие себе, слегка похрапывал. Матрас, спустившийся к раскрытой дверце печки, успел изрядно истлеть, ядовито смердел, но спавший ничего не ощущал. В ярости я готов был столкнуть незнакомца с топчана и наговорить ему массу дерзостей, но что-то удерживало меня, и я лишь тронул его за костлявое плечо. Он вскочил и смотрел на меня робким, растерянным взглядом.

— Кто вы такой? — строго спросил я.

— Я… я из Ленинграда, — ответил он невпопад и стал протирать заспанные глаза.

Тех, кто приходил к нам из великого города-мученика, мы любили сердечно и очень жалостливо, сознавая, что, кроме любви и жалости, мы ничего им пока дать не можем, не в наших силах.

— Да кто вы? — повторил я вопрос уже мягким тоном.

— Поэт Рождественский. Всеволод Рождественский.

Перед поэтами, как и вообще перед писателями, я благоговел.

— Ложитесь. Только не надо было сжигать матрас, он еще пригодится, — сказал я Рождественскому и даже попытался улыбнуться.

— Извините, я так крепко спал! — произнес он виноватым голосом.

Лечь снова он отказался, и его место занял я, примостившись на уцелевшей половине матраса.

Такой была моя первая встреча с этим человеком.

Потом я узнал, что Рождественский приглашен в политотдел армии для не совсем обычного дела. Он и его коллеги Лев Левин и Дмитрий Щеглов должны были написать в стихах обращение снайперов ко всем бойцам. Задача не из простых, если учесть, что первый из авторов был критиком, а второй — драматургом. А тут надо сочинить едва ли не целую поэму, да еще былинным стилем, что-то вроде: «Ой ты гой еси, добрый молодец!..» Никто из этой троицы в такой манере не писал. Даже Рождественский.

Теперь я их видел ежедневно. Трудились они с утра до вечера, по соседству со мной, и я все время слышал, как соавторы что-то доказывали друг другу. Последнее слово, если не ошибаюсь, всегда оставалось за поэтом. Им не приходилось полагаться на одно лишь вдохновение, у них были жесткие сроки, и они должны были уложиться с точностью до одного часа.

Позднее в соседних Колтушах состоялся слет истребителей немецких оккупантов. В конце зачитывалось стихотворно-былинное обращение. Встретили его аплодисментами, порадовав авторов, до того мало веривших, что у них что-то получится.

Тогда я впервые увидел улыбку и на лице Всеволода Александровича Рождественского.

Фронтовая судьба надолго свела меня с ним. Я в то время был старшим инструктором по информации политотдела армии, а где узнать про все новости, хорошие и плохие, как не у информатора! Вот и заходили ко мне в землянку многие газетчики.

Газетчиком стал и Всеволод Рождественский.

Он чаще других заходил в мою землянку. Нет, не извиняться за сожженный матрас, хотя делал он это многократно. Были у него веские причины: интерес к армейским событиям, к героям боев, к новостям, которые могли быть у информаторов. Кроме того, Всеволод Александрович родился в Царском Селе, провел там детство и молодость, самозабвенно любил этот живописный уголок, а я из города Пушкина, то есть бывшего Царского Села, уходил на фронт и тоже очень любил этот чудесный город-парк. Мы вспоминали былое, иногда по разведсводке я рассказывал, что сейчас происходит в оккупированном Пушкине. Известия одно хуже другого, но мы верили в скорый (к великому сожалению, он не стал таковым) час освобождения, мечтали вдвоем погулять по паркам, полюбоваться тихими прудами и изумительными памятниками. Была и еще одна причина: в перерывах между боями, очень кратких, я писал небольшую книжечку о подвигах понтонеров на Неве. Книжечку маленькую, но такую для меня дорогую: она была первой в моей творческой биографии. И Всеволод Александрович был первым и очень доброжелательным консультантом, что не мешало ему быть и строгим, взыскательным судьей.

Постепенно наше общение сделалось настолько постоянным, что обойтись без встречи с ним казалось невозможным. Рождественский стал для меня первым литературным университетом, посвятившим в святая святых — творческий процесс. Неназойливо и потому доступно, увлекательно он знакомил с литературными жанрами, с пониманием сюжета и композиции, с созданием образа героев.

Его авторитет был непререкаем. Объяснялось это и тем, что еще до войны я почитал его как превосходного поэта, в совершенстве постигшего великие тайны Поэзии, и тем, что он не только знал секреты стихосложения, но и отлично разбирался в законах прозы, драматургии, умел без предвзятости оценивать художественные произведения, проявляя чуткость и понимание. К тому же он лично знал Максима Горького и Владимира Маяковского, Ларису Рейснер и Александра Блока, Ольгу Форш и Александра Грина, дружил с Сергеем Есениным, был в добрых отношениях с Николаем Тихоновым и Александром Прокофьевым, Алексеем Толстым и Вячеславом Шишковым, со многими известными композиторами, художниками, артистами. Начнет рассказывать — и сидишь ты перед ним совершенно очарованный манерой спокойного, но захватывающего повествования. Он умел «преподносить» своих героев, отводя себе очень скромную роль: он был как бы за ширмой, на сцене всегда действовали другие.

Иногда наши встречи прерывались командировками на передовую — его или моей. Однажды во время поездки в горнострелковую бригаду (она действовала во мгинско-синявинских болотах) я был восхищен подвигом лейтенанта-пулеметчика Ивана Смирнова. Он защищал свой рубеж до последней возможности. Даже раненый, оставаясь один у «максима», он не покинул боевого поста. Его поливали огнем из пулеметов — Смирнов выдержал, не дрогнул. Обрушили на него десятки мин — он оглох, но не сдвинулся с места. Тогда обозленные фашисты направили против него танк. Иван пропустил стальное чудовище, а потом прострочил пехоту огнем своего пулемета. Вышел из строя и «максим»; Смирнов схватил винтовку павшего солдата и повел стрельбу из нее. Лейтенант погиб под гусеницами танка, когда вражеская машина во второй раз стала утюжить место, где сражался двадцатидвухлетний герой-пулеметчик.

Об этом славном парне я написал очерк, который на второй или на третий день появился в армейской газете «Ленинский путь». И тем же утром забрел ко мне уставший Всеволод Александрович: он только что вернулся с передовой, но ему было не до сна.

— Меня потряс этот человек, — сказал он, и голос его дрогнул. — Какое мужество, какая верность своему воинскому долгу! Я хочу написать о нем стихи.

Я знал, что Всеволод Александрович не принадлежит к числу поэтов, способных быстро откликаться на то или иное событие; он, пожалуй, более «академичен», и долгое раздумье над поэтическими образами было для него нормой. Но война шла жестокая, и раздумывать долго поэт не имел права. Через день-два в армейской газете появились его стихи, а через неделю их уже распевали в части, подобрав подходящий мотив. В стрелковом батальоне, где сражался герой, песня стала любимой, и пели ее с подъемом и страстью:

У Родины нашей, которой нет краше,

    Немало отважных сынов.

И есть между ними родное нам имя —

    Герой-пулеметчик Смирнов.

Песня заканчивалась по-боевому призывно:

Успел лишь сказать он: «Товарищи, братья,

     Вас Родина к славе зовет!»

И в грохоте боя над телом героя

     Бойцы отвечали: «Вперед!»

Когда я сообщил Всеволоду Александровичу, как его стихи восприняты в батальоне, он, человек сердечный и впечатлительный, прослезился.

— Не ожидал, — проговорил растроганно. — Можно бы написать и лучше, да время, время не терпит.

В армейской газете все чаще и чаще появлялись его стихи, и каждое из них звало к мести врагу, к стойкости и мужеству. Даже в очень трудных условиях, когда ему давалось на стихотворение несколько часов, он стремился к тому, чтобы все равно оно было поэзией, чтобы никто не упрекнул его в том, что Рождественский изменил своему вкусу и перестал быть взыскательным в творчестве.

Он продолжал оставаться Мастером. И очень добрым человеком, хотя условия фронтовой жизни были весьма жестокими. Правда, из кольца блокады нас к тому времени вывели, и мы успели забыть про голод, но бои на нашем участке фронта не прекращались, потери были большими, а удачи, как нам тогда казалось, незначительными. Только спустя много лет мы поняли, что армия, ведя эти бои, успешно решала свою сложную и ответственную задачу: вместе с другими войсками Ленинградского и Волховского фронтов она сорвала намеченный Гитлером последний и решающий штурм Ленинграда.

Всеволод Александрович писал много, иногда прозой, но больше стихами, а свободное время отдавал встрече с молодыми, как правило, еще совсем зелеными литераторами. Как-то он наведался ко мне — возбужденный и счастливый.

— Новые стихи пришел почитать. — И тут же пояснил: — Не свои, молодых наших поэтов. Сережа Орлов, Толя Чепуров. Талантливые мальчишки! Бог даст, уцелеют — славными будут поэтами.

И стал декламировать, радуясь каждой удачной строке.

Позднее прочитал и мою прозаическую книжицу о героях Невской Дубровки — «Подвиг понтонеров». Прочитал, подумал и тут же предложил:

— Надо послать Николаю Семеновичу Тихонову, он человек душевный!

Я выразил сомнение, что вряд ли Тихонов будет читать: не тот труд, чтобы им занимался маститый писатель. Мой собеседник решительно возразил:

— Надо знать Николая Семеновича! Когда перед ним окажется рукопись фронтовика, сказавшего свое слово о героях Ленинграда, он ночь не поспит, а прочтет обязательно.

— Да стоит ли лишать его этой ночи? — продолжал я свои сомнения.

— Стоит.

Всеволод Александрович оказался прав: Николай Семенович Тихонов не только внимательно ознакомился с рукописью, но, как потом он мне писал, «даже прочел некоторые страницы вслух простым людям, и они сказали, что это очень сильно и глубоко волнует». Он предложил издать ее в блокадном Ленинграде.

— А я что говорил? Это же Тихонов! Он так любит помогать молодым! Это у него — от Горького.

В течение нескольких недель книжечка была отредактирована, набрана, отпечатана и выпущена в свет. И это в условиях осажденного города!

Еще раз я увидел, как Всеволод Александрович умеет радоваться счастью других. Он обнял автора, бережно перелистал брошюрку и взволнованно сказал:

— Начало хорошее! Считайте, что вам сильно повезло: «крестным отцом» оказался Тихонов.

Прошло несколько месяцев, и ко мне в землянку почти вбежал Рождественский. Он сиял, держа в руках аккуратного формата книжицу; на обложке — наклоненная ветром березка, вдали виднеется деревушка, по небу несутся тревожные облака, предвещающие грозу… Я прочитал название: «Голос Родины». Повыше курсивом обозначен автор: Всеволод Рождественский. Я еще не успел его поздравить, как он отвернул мягкую обложку и стал что-то писать. Судя по всему, текст у него сложился по пути в мою землянку: писал быстро, не задумываясь. Протянул книжечку. Я стал читать и сначала даже не поверил, что только что написанные строки посвящены мне. Но это, к счастью, было так:

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Добрый, А. Ю.

Из книги Падение царского режима. Том 7 автора Щеголев Павел Елисеевич

Добрый, А. Ю. ДОБРЫЙ, Абрам Юрьевич, чл. правл. Всеросс. об-ва сахарозаводчиков, IV,


Глава 3 Добрый пастырь

Из книги Древний Египет. Храмы, гробницы, иероглифы [litres] автора Мертц Барбара

Глава 3 Добрый пастырь Картуш Сенусерта1. ОТЧАЯНИЕ И ИЗБАВЛЕНИЕОглядываясь на первые шесть династий Древнего Египта, мы смотрим на десять столетий его истории. Мы не можем избежать символа пирамиды, которая возвышается над пустыней, как культура Века пирамид


Плевок в добрый путь

Из книги Белая масаи [litres] автора Хофманн Коринна

Плевок в добрый путь Прошел час. К нашему дому все подходили и подходили люди, и я спряталась внутри. Наконец мама вернулась в сопровождении трех старейшин. Лкетинга, Джеймс и я стояли около автомобиля, мама читала молитву, и все хором повторяли: «Енкаи». Это продолжалось


Говорим «сонсэнним» – думаем «глубокоуважаемый наставник»

Из книги Наблюдая за корейцами. Страна утренней свежести автора Кирьянов Олег Владимирович

Говорим «сонсэнним» – думаем «глубокоуважаемый наставник» Пока известный вождь мирового пролетариата призывал всех «учиться, учиться и еще раз учиться», в Корее этот лозунг активно претворяли в жизнь. Более того, для многих корейцев он стал просто смыслом жизни.Если вы


Ал. ВНУКОВ, учащийся Челябинского ремесленного училища № 15 ДРУГ И НАСТАВНИК

Из книги Дорога в будущее автора Шор Илья Яковлевич

Ал. ВНУКОВ, учащийся Челябинского ремесленного училища № 15 ДРУГ И НАСТАВНИК Станислав Таскаев снова получил «двойку» по спецтехнологии.После занятий состоялось общегрупповое собрание. Выяснилось, что Станиславу трудно дается этот предмет.Мастер по производственному


ГЛАВА 17 НАСТАВНИК МАГОВ

Из книги Копье судьбы автора Равенскрофт Тревор

ГЛАВА 17 НАСТАВНИК МАГОВ ВТОРАЯ ЛИЧИНА КАРЛА ХАУСХОФЕРАРазумеется, Альбрехт Хаусхофер не хотел верить, что его собственный отец почувствовал дыхание Люцифера в душе Адольфа Гитлера. Увы, на самом деле Карл Хаусхофер не только ощутил дыхание Зверя Апокалипсиса,


Good Day Sunshine Добрый день солнечному свету

Из книги The Beatles — полный путеводитель по песням и альбомам автора Робертсон Джон

Good Day Sunshine Добрый день солнечному свету (John Lennon/Paul McCartney)Записана 8, 9 июня 1966 г.Отличная поп-мелодия Маккартни, приветствующая наступившее лето, к тому же содержащая достаточно мелодических поворотов и закруток (обратите внимание на гармонический сдвиг в финальном


Глава 19. «Мясной фарш», «Старый добрый Монти» и конец Абвера

Из книги Тайны спецслужб III Рейха. «Информация к размышлению» автора Гладков Теодор Кириллович

Глава 19. «Мясной фарш», «Старый добрый Монти» и конец Абвера Введение в заблуждение спецслужб противника, а в ряде случаев, следовательно, командования его вооруженных сил и даже правительства путем успешной операции по дезинформации (на языке спецслужб «дези») по праву


Говорим «сонсэнним» – думаем «глубокоуважаемый наставник»

Из книги Корея и корейцы. О чем молчат путеводители автора Кирьянов Олег Владимирович

Говорим «сонсэнним» – думаем «глубокоуважаемый наставник» Пока известный вождь мирового пролетариата призывал всех «учиться, учиться и еще раз учиться», в Корее этот лозунг активно претворяли в жизнь. Более того, для многих корейцев он стал просто смыслом жизни.Если вы


Вячеслав Иванов – наставник советских поэтов

Из книги Свободные размышления. Воспоминания, статьи автора Серман Илья

Вячеслав Иванов – наставник советских поэтов Лев Копелев в своих воспоминаниях рассказал такую забавную историю. Однажды в компанию очень молодых харьковских поэтов (дело происходило в конце 1920-х годов) пришел постоянный участник этой компании, Андрей Белецкий,


Добрый человек Безгачев

Из книги 58-я. Неизъятое автора Рачева Елена

Добрый человек Безгачев В лагере человек раскрывается полностью. Если он ничтожество, это сразу видно. Но чаще всего в лагерь попадали неглупые грамотные люди, которые что-то понимали в жизни и что-то из себя представляли.Надзирателей я не запомнил. Да западло нам было в


Говорим «сонсэнним» – думаем «глубокоуважаемый наставник»

Из книги Корея без вранья автора Кирьянов Олег Владимирович

Говорим «сонсэнним» – думаем «глубокоуважаемый наставник» Пока известный вождь мирового пролетариата призывал всех «учиться, учиться и еще раз учиться», в Корее этот лозунг активно претворяли в жизнь. Более того, для многих корейцев он стал просто смыслом жизни.Если вы